Кошмар

24 апреля. Взрывы. Взрывы и крики слышны позади. Спотыкаясь и падая, но снова поднимаясь, ты бежишь сквозь лес напролом. Главное — дальше от города. От города, которого больше нет. Какая же ты сволочь, Рейх. Ты и сам не знаешь, почему выбрал сбежать, а не сдохнуть от своих же рук. Как ты будешь дальше жить с тем, что оставил свой народ на произвол судьбы, в лапах врага? Впрочем, тебе это уже не важно. Бах. Ты падаешь наземь, утыкаясь носом в сырую землю. Тишина, лишь испуганный крик вороны и острая боль в голени. Ты, сквозь собственное шипение и ругань, поднимаешься снова. Волочишь повреждённую ногу за собой и уже явно хочешь послать тупую и отчаянную идею спастись, сбежать хоть куда-нибудь, куда подальше, но поздно. Ты зашёл слишком далеко в своих играх. И ты знаешь это. Несмотря на то, что погода весенняя, по иронии весёлая и жизнерадостная, твои дрожащие пальцы со сбитыми костяшками цепляются за край потёртой и подпалённой шинели. Тебя знобит. Истекаешь кровью всё быстрее. Бежать становится всё более невозможным, и ты на свой страх и риск останавливаешься, тяжело дыша. Оглядываешься, затравленным, казалось бы, совершенно несвойственным тебе взглядом, рассматривая каждый кустик, каждую веточку дерева…Ни шороха. Ни звука. Пересилив себя, решаешь двинуться вперёд. В голове гудит, а в ушах непрекращающиеся звуки выстрелов и эти сраные, торжествующие крики русских…этих паршивцев. Ты не выдерживаешь и беспомощно рычишь, ударяя кулаком по стволу дерева. Оттягиваешь обеими руками волосы на голове. Фуражка падает на землю. Ты поднимаешь её, любовно отряхиваешь и, надевая обратно, глядишь на свою рану. Шумно выдохнув, отрываешь кусок ткани от своей рубашки и наскоро перевязываешь повреждённое место. Ты берёшь в кулак последние силы и бредёшь дальше, пробираясь сквозь заросли молодой, только недавно начавшей пробиваться, травы и голого кустарника. Ветви больно стегают по лицу, ты рычишь, клянёшь всё на свете, но видишь свет. Поле. Широкое и пустое. Ты осторожно выбираешься на открытое пространство. Сердце колотится в горле, страх, дикий страх накрывает с головы до пят, и кажется, что прямо сейчас тебя что-то убьёт. Ты даже слышишь грохот приближающихся танков. А может быть, это больной разум подкидывает жуткие образы. Сглатывая и сильнее сжимая кулаком тёплую шинель, ты всё глубже продвигаешься в поле мелкими, аккуратными шажками. И тут, когда до первой протоптанной тропинки оставалось совсем немного, случилось то, чего…ты ожидал? Да, можно сказать, что ты ожидал чего-то подобного: холодное дуло пистолета упёрлось тебе в спину. Ты медленно развернулся и посмотрел на меня своим до того ледяным и безразличным взглядом, что кровь в жилах стынет. Однако сейчас в этих льдинах плескался..страх? Что я вижу! Великий Третий Рейх боится! Хотелось засмеяться, но больше всего хотелось прострелить тебе голову. Ох, как же хотелось, аж челюсть свело от того, насколько сильно я сжал в тот момент зубы. Я передёрнул затвор. От меня не ускользнуло то, как ты дёрнулся всем телом от этого звука. Только тогда я опустил взгляд ниже твоих глаз. Вид у тебя был действительно жалкий. Забавно, наверное. Ты и подумать не мог, что когда-то станешь таким, верно? Почему-то особенно сильно моё внимание привлекли бледные, живописно-тонкие пальцы рук, мёртвой хваткой всё так же державшие край шинели. Но как же ты держался…это не могло не поразить. Безупречно прямая осанка, гордый, полный ненависти взгляд…Рука моя, которую я держал всё это время навесу, онемела. Я поджал губы с отвращением и медленно опустил её. Ты, явно не поняв этого жеста, изогнул вопросительно бровь. С минуту мы оба стояли молча, рассматривая друг друга. Два ярых врага впервые встретились лицом к лицу за эти долгие годы кровожадной войны. И что делать сейчас, никто из нас не знал. Я очнулся первым. Хватаю тебя в охапку и взваливаю себе на плечо. Ты кричишь, бьёшься и кусаешься, и я прямо-таки вижу, какие сценарии ты прокручиваешь у себя в голове: наверное, прежде всего думаешь, что я намерен тебя сожрать. Я рычу и встряхиваю тебя. Холодное и гортанное "молчать" приводит тебя в чувства. Дальше идём беззвучно. Я просыпаюсь в холодном поту. Как же меня это достало…Из года в год, каждую весну и каждый проклятый День Победы мне снится один и тот же кошмар. Этот сраный, чёртов кошмар! Провожу дрожащей рукой по лицу и шумно вздыхаю. Опускаю взгляд и вымученно улыбаюсь, видя, как ты собственнически прижимаешь меня к себе своей огромной лапой. Аккуратно выбираюсь из объятий и иду на кухню, пробираясь вдоль многочисленных комнат старой коммунальной квартиры. Древние половицы тихо поскрипывают под ногами, и я тихо молюсь о том, чтобы ты не проснулся. Снова упоминать кошмар уж очень не хотелось. Добравшись до заветной кухни, наливаю себе стакан прохладной воды и, отпив немного, застываю перед окном и смотрю на завораживающий лунный диск. Но глаза слипаются..уж очень хочется спать. Остаётся надеяться, что кошмар не вернётся вновь. Я разворачиваюсь, чтобы возвратиться в спальню, но утыкаюсь в твою массивную грудь. Ты ласково блуждаешь горячими ладонями по моей спине и ненавязчиво прижимаешь к себе, сонно мурлыча на ухо. — Снова?… Молчу. Ты терпеливо, но явно требовательно (уж я тебя знаю), ждёшь ответа. Выдыхаю тихо и отвечаю. Мой немецкий акцент после кошмаров почему-то странным образом усиливается. — ..да. Снова тот же…Я разбудил тебя? Ты качаешь головой и мягко прижимаешься губами к моему виску. — Нет. Но мне стало прохладно, когда ты ушёл. Тихо хмыкаю и припадаю лбом к сильному плечу. Ты понимающе тычешься носом в щёку и снова целуешь. — Идём, Рейхи. Идём. Я рядом… Я несмело поднимаю на тебя глаза, встречаясь с мягким и любящим взглядом. Теперь уж точно невозможно остаться стоять без тебя, хотя…я и сам хотел уж идти, да ведь? Видя по моему взгляду, что я согласен вернуться, ты бережно вкладываешь мою ладонь в свою лапищу и ведёшь меня теми же бесконечными коридорами к нашей спальне. И действительно…когда ты рядом, когда держишь меня за руку вот так, я чувствую себя намного спокойнее…и даже, если подумать, когда ты уносил меня с поля, где-то в глубине души мне хотелось верить, что ты не причинишь мне вреда. Уже само то, что ты не застрелил меня тогда, давало понять, что…тебе можно и нужно верить. И я буду верить, Союз. Всегда.