Вспоминай

Помнишь, помнишь, врагами были она и ты — но вдвоём в плену у стужи и темноты, и пока мороз испытывал вас на слом, ты был силой за вас двоих, а она теплом. Под ладонью её — ненавистною и живой — растекался жар, и пульс учащался твой. И в сугробах ты прокладывал путь, как мог, и, её ненавидя, всё же её берёг. Вспоминай, как лежали под шкурами вы — уже кожа к коже, хотя ещё не душа к душе — и как в поисках чисто физического тепла друг во друга вплавлялись, вдавливались тела. Голова её утыкалась тебе в плечо – и тебе становилось сладко и горячо. От касанья к телу острых тугих сосков твоя плоть грозила вырваться из оков. И бедро щекотали нежные завитки. И мечтал ты — и не смел протянуть руки. Как хотелось — повернувшись, одним рывком раствориться в ней, войти в неё целиком, чтоб по всей округе таял промерзший лёд под напором жарким того, что в тебе встаёт. И казалось, за ночь ты умер сто раз подряд. Ты считал, что в аду — ты не знал, что такое ад. А теперь она пред тобою — худая тень. Так хрупка — вот-вот рассыпется, чуть задень. Где алел румянец нежный, как маков цвет, ни намёка на биение жизни нет, а глаза пылают голодом и тоской. Но тебе… тебе желанна она такой. О, с какой охотой под пламенем жадных глаз ты бы взял всё, что предлагает она сейчас, когда льнёт к тебе, бесстыжая, как суккуб, обжигая лаской обкусанных жёстких губ. Как бы ты сознавал под касаньем нескромных рук, что отнюдь не тебя вожделеет её недуг, что цена за ночь сладострастия и утех – капля яда, которым она вас спасала всех. Только ты, за неё отдавший и дом, и честь, её взял бы без оглядки — какая есть. Целовал бы её заострившиеся черты… Вот поэтому нынче тебе ненавистен — ты. Отгоняя рвущийся к горлу холодный ком, напои её сладким мёдом и молоком. И лежи без сна, обнимая её, как брат. Вот теперь ты точно знаешь, что значит ад.