Груши

Висит груша – нельзя скушать.

— Кто там двери ломает? Закрыто! Табличка же висит, ну елки-палки! — А если дембель стучит? — Дважды закрыто! — Шур, это я! Открывай давай! — Кто таков «я»? — Ну, Шур, бля! Серьёзно? — Андрей? Князь, ты? — Открывай уже! Скрежет ржавого замка, скрип трухлявой двери — и вот уже Балу с Андреем лыбятся, обнимаются и заправски хлопают друг друга по спинам, словно деды в санатории после особенно удачной партии в домино. Не виделись черт знает сколько, чуть не год. — А где форма? — Балу придирчиво оглядел подтянутого, здоровяцкого Андрея, скучно обряженного в кожаные штаны и пёструю футболку разноцветными пятнами. Сам он топтался туда-сюда в унылом сером спецовском комбинезоне — только светлые волосы, взбитые наверх всем бедам на зло и полные опилок, полыхали свечкой. Андрей кисло поморщился. — Да наносился уже. Как приехал домой, так сразу и стянул. Хочется теперь только в гражданском, знаешь ли, щеголять. Балу ухмыльнулся. — Альбомы там всем разрисовал? — Ой блять, — хохотнул Андрей, — Цирк уродов, никак иначе — год мозги выносили, дедовали пиздец, а на дембель просят, типа — букетик мне тут нарисуй. Птичку вон там нарисуй. Гирлянду, блять, на всю страничку. Хуйца им всем с волосатыми яйцами, а не птичек-синичек… А ты тут чего? Собираешь? — Собираю, — хмыкнул Балу, чесанув нос, — Экскурсию тебе проведу, коротенькую: вон там — деревяхи, а вон туда…не-не, вон туда смотри, ага — туда надо складывать готовые стулья. Экскурсия окончена, гони пять американских долларов, сынок. Андрей огляделся — склад, где ему на репточке посоветовали искать шурину душу, был невелик. Не склад даже, а складушек такой. Усыпанный опилками пол, запах струганой доски, палки да стулья — казалось, что если провести здесь времени больше нужного, то мигом превратишься в буратину. Или в деревянного солдата Урфина Джуса, что для Князя-дембеля было куда как актуальнее. Только Балу из всей их шоблы хватало смелости искать себе такие подработки — чтоб под вечер спину в букву зю и голова трещала как арбуз в руках грузчика. — А Горшок как, помогает тебе? Где он вообще? Балу, как-то странно поглядев на него, взялся за доску, и начал ее обстругивать громковатой машинкой, параллельно продолжая вещать — да что-то совсем не о том. — Называется все это «Кооператив «Редис», — пояснял он мерно, — Хер знает, причем тут редис. Мы со сменщиком делаем стулья, иногда столы. Один раз шкаф заказывали. Я нам комбик классный присмотрел, уже почти накоплено. Куплю комбик — пошлю к ебене матери всю эту деревопреобразующую промышленность. А то скоро гитару не удержу — трястись руки начинают. И сменщик попался ну просто раджа всех ебланов — раз через раз не выходит. «Раста джа, браааат, я вчера маленько перекурил, ты уж прости, браааат». И мне паши три ночи подряд. Я его убью когда-нибудь, и колесо сансары слетит нахуй с оси, или во что они там верят… — Дредастый парень? — Ну а какой ещё, — закатил глаза Балу, — Растаман. Хочешь, могу тебя пристроить вместо него. Тырнем укурка, а? Натанович только рад будет. — Да не, спасибо, не охота что-то пока, обойдусь, — ухмыльнулся Андрей. — Ну да, это ж работать надо, — кивнул Шура, — Понимаю…браааат. — Так а Горшок тебе разве не помогает? В письмах заливался, что аж спину потянул… на производстве. Балу со смеху доску на пол уронил. — Ну вот он один раз тогда пришел ко мне, спину потянул, доски потягав — и больше не заглядывал, ни-ни, ты что. Ещё и мне каждый раз теперь пиздит — будь проклята твоя редиска, инвалидами людей делает. Ни одного стула нормально так и не собрал. Зато историю труженика приобрел…придурок. Последнее слово, в противовес остальным, было сказано с топкой горечью. Андрей внимательнее стал вглядываться в мигом похмуревшее лицо Балу, который, казалось, допустив некую оплошность, весь теперь сконцентрировался на досках и шлифовке. — А где он, Шур? Я домой звонил — Леха сказал, что без понятия. На точке тоже не в курсе…он же знает, что я сегодня приезжаю, я ему сто раз писал. Балу чуток помолчал, прежде чем нехотя ответить: — Он у меня сейчас. А где завтра будет — хер просцышь. Хотя…тоже дома, думаю. — Так охуенно же! — обрадовался Андрей, — Втроём как раз и посидим, отметим. Балу покачал головой. — Это вы вдвоем отметите. У меня всеночная сегодня, утром подтянусь… если вы ещё живы будете, в чем сомневаюсь. Там вроде водка была, пиво какое-то есть, макароны по-флотски я делал. И торт, торт ещё. Ключи возьми мои. — Нахрена они мне? Миха откроет, я думаю, раз у тебя сидит. — Бери-бери. Может и не открыть. Бывает у него…всякое. Андрей нахмурился. — Шур, а в чем дело, позволь узнать? Говори ты напрямую, я вообще не понимаю нихера. Миха что, забухался? Или как? — Каком об косяк, — криво ухмыльнулся Балу, — Болеет Миха. Уколами лечится. Помнишь, были у него такие уколы, лечебные? — Уколы? Блять…он же говорил, что бросит. — Так он бросил. Раз пять уже бросил. Как бросил, так и поднял. Андрей почувствовал как радость, бурлящая в нем кока-колой с самого приезда, вытекает, словно гниль из протухшего кабачка, до которого дотронулись пальцем. Запах вокруг попер соответствующий, блевануть за радость. И какая-то несусветная злоба его вдруг разобрала — и на Горшка-дегенерата, который без чужого глаза жить нормально не может, вечно вляпается в хуйню какую-то, и на Шуру с его стульями заодно, за компанию. — А чего вы ему не сказали-то ничего? — едва сдерживаясь, завел он, — Это же блять…я же не видел, даже не думал, что он до сих пор этой хуйней страдает. Как это вообще…? Балу ничего ему не ответил, молча понес доску куда-то в уголок. И лишь оттуда, из-под деревянных холмов, спокойно произнес: — Вот ты приехал сейчас — ты ему и скажешь все это. Какой он хуйней страдает и как это вообще. Слова твои, уверен, ему пиздец башку прочистят — сразу свои баяны повыкидывает, бегать начнет и галстук купит. А я на эту херню, Андрей, уже полтора года смотрю, обещанки его каждую неделю слушаю, выводил пару раз из полного невменько. Плакал, прикинь. Вместе ревели как детишки. «Не буду больше, ты чё, Балу, не буду, е-мое». Через месяц — опять. Не надо мне рассказывать, чего я ему сказал или не сказал. Поверь ты мне — что мог, уже все донес. И такой из этой монотонной речи сифонило не обидой даже — разочарованием, что Андрею тотчас стало стыдно. — Прости, Шур. Херни ляпнул, — быстро бормотнул он, — Язык первее мысли чего-то заработал. — Забыли, — отмахнулся незлобливый Балу и слегка улыбнулся, — Иди ко мне домой… Гаврила бесконечно рад будет, что ты вернулся. Три ночи не затыкался, что ты едешь. Он сейчас куда меньше колется, слезать решил на той неделе. Может, кстати, это и впрямь поможет…будем сейчас, как раньше, репать — он возьмёт и отвлечется. У нас там торт стоит для тебя. — Помню я про торт, — теперь уже Андрей улыбнулся. — Ну это чтоб вы весь не сожрали, упыри, мне кусочек оставьте. И, знаешь что… — Балу глянул на него как будто чуть смущенно, — Ты там Миху не ругай сильно, ладно? Он правда рад будет тебя видеть, так ты эти сеансы порки на потом оставь, нет смысла сейчас праздник в говно превращать. Просто…посидите, попиздите, выпейте. Надо ему простые радости жизни тоже как-то доносить. — Донесу как смогу. По выпить вообще проблем не будет, в армейке с этим не разгуляешься особо. Как и с девчонками. У тебя там, с водкой и макаронами, случайно дамы не завалялось никакой? Балу грустновато вздохнул, подлохматил рукой свои вихры. — Если б лежала, то самому бы не помешала. Ладно, потом все это, комбик бы… Я утречком, часам к пяти вернусь. Только что могу носом в подушку нырнуть, кутежа не обещаю, — вдруг он звонко пальцами защелкал, — О, а Лена? Помнишь, была же Лена? — Да ну… Лена, — Андрей слегка даже подивился памяти Балу, припомнившему девчонку, с которой Князь где-то месяц в парк ходил, на мороженое, и с которой всего-то и было, что пара поцелуев под фонарями да корявый перепихончик в ее квартире прямо перед отъездом в армейку. Никто никому ничего не обещал. Даже не писали друг другу. Он, кажется, вообще эти месяцы никому не писал, кроме Горшка, с которым вечно надо было вопросы группы решать. На остальных ни времени, ни сил, ни желаний не было. — Значит, сегодня без Лены. Держи ключи, — он звякнул связкой, — И Горшка… — …по голове погладить, в попу поцеловать и сказать, какой он молодец, что ставится поменьше… — Ну, Андрюх… — Да не буду я, ладно, — Андрей мирно покачал головой, — Что я, вмазанным его не видел, что ли? Просто думал, что уже как-то прошло это… — Пройдет, — уверенно сказал Балу, — Сейчас всей группой на песни навалимся — времени и сил ширяться точно не останется. Все, давай, топай скорей — мне тут ещё стулья хренячить. — Удачи, Шур. И…спасибо тебе. За все. Балу ничего на это не ответил, только кивнул, мол, услышал. В глазах его уже сияло стульями, деньгами, комбиком, а может даже и новой гитарой. Ну а Андрей проворно поскакал вон со складушка — праздновать с Михой свой дембель. **** Чтобы проверить, в каком состоянии Горшок будет его встречать, Андрей шуриными ключами решил поначалу не пользоваться — подренькал в звонок. «Если сам откроет — может и не все так плохо? А не откроет — ну…значит, сам открою». Звонил долговато, уже начало неприятно отстукивать сердце, мол, ничего хорошего не сулят эти заминки, как по ту сторону двери раздались вдруг какие-то шорохи, стуки — и, наконец, отворились хоромы. На пороге стоял Горшок — в теплом черном свитере и зачем-то — в дебильных синих шортах, из парашютов которых торчали палками бледные ноги. Волосы вздыбленые, тощий совсем — зато с широченной лыбой во все лицо. — Андрюха! — произнес он мягко, плывуче — и тотчас заключил Князя в свитеровые объятия. Андрей, какой-то весь ошарашенный, крепко, до хруста, обнялся в ответ; он думать не мог, что от подобных телячьих нежностей его так крепко проберет — кому сказать стыдно, но он бы век из михиных рук не вылезал, так и стоял бы на пороге. Соскучился он по Горшку за столько месяцев разлуки со страшной силой, чего уж тут лукавить. — А я…ждали мы тебя с Шурой-то! Пойдем, это…покажу, — Миха, выпустив его, все так же мягко, себе под нос, засмеялся, и вот тут уже до Андрея начало доходить, что Горшок сейчас не сказать чтобы сильно трезвый. Глаза выдавали — в них отстранённость стояла стеной, а лицо заливало неестественное, чрезмерное умиротворение. — А чего ты…ну, в шортах? — спросил Андрей, пока топали на кухню. Лишь бы задать вопрос — и лишь бы другие не задавать. — А это…так я на штаны варенье пролил, — забубнил Миха, — Мама банку дала, вишнёвого, я сюда приволок — пока у Шуры ночую, а то на точке там, это…ремонт сбоку затеяли, гады, е-мое, спать никак. Ну вот, приволок, решил чайку попить, и чето…накапал, короче. Простирнул, сушатся. А это… шуровы на мне шорты. Да, хуй с ним, короче, смотри — стол тебе. Миха широко, по-фокусничьи, рукой провел, чуть не завалился, и очень его это рассмешило — как и все вокруг смешило, хоть палец покажи. Шура снимал квартирку на первом этаже, в помещении бывшей дворничьей, поделенной экономными советами на пару комнатушек. Ему достался угловой, абсолютно неустроенный прямоугольник с малюпасенькой кухонькой в углу, без стенок, где сантехническим чудом можно было считать тот факт, что раковина, к примеру, знавала руки тех, кому присказка «от Ильича до Ильича — без инфарктов и паралича» была не только смешна, но и по родному близка. И вот рядышком с этой пожелтевшей, подтресканной раковиной махал крылами разобранный щербатый стол, а на нем расположились бутылка водки, бутылка коньяку, кастрюляка с макаронами, которые уже наверняка дуба дали, погреть бы снова, торт в коробке и… — Груш тебе купил! — Миха радостно указал на вазончик, где лежало штук пять зелёных полнозадых фруктин. Невесть с чего вид этих груш, аккуратно разложенных по бугристому хрусталю, Андрея окончательно выбил из равновесия — соломинка переломила-таки спину верблюду. — Какие нахуй груши, Мих? — простонал он, — Ты чего такой уделанный, а? Ты же знал, что я приеду сегодня. Чего ты…бля, ну в самом деле? Он не хотел, не мог уже стоять, сел на табуретку. Миха рядом виновато затоптался. — Да какой уделанный, не уделанный я, ты чего говоришь такое, Андрюх, е-мое, устал просто, ночь не спал! — попробовал он поначалу возмущаться, но, натолкнувшись на хмурый андреев взгляд, тактику тотчас сменил, — Это я же сейчас слажу…слезаю, на самом деле. Мне надо было это…поставился слегка, чтобы праздник не портить, на самом деле. А то ты приехал бы, а я тут слюней пускаю…нехорошо. Я ж уже почти все, Шура вон подтвердит! Все-все, нахер не надо говно это — ты приехал, будем музыку делать, не надо мне ничего больше. Правда…ну не сердись, прошу. Грушу вон съешь, купил тебе, ты ж любишь… — Так прямо сам и купил? — не удержался Андрей, — За свои деньги? — Ну так-то да, — скорчил рожу Миха, — Мы концерт давали в среду в Таме…там заплатили слезы какие-то, поддержка энтузиастам, хуе-мое, ну вот… что есть. — И как концерт прошел? — Заебись прошел, — разулыбался он, — Рвем там всех, на самом деле. Тебя не хватает только. Будем опять вместе это…по сцене носиться там, куролесить всякое. Будем же, Андрюх? — Будем куролесить. Но чтоб без этого говна, Мих, серьезно, я… — Да без этого, без этого, говорю же, слезаю я. Чего я, свое тело не знаю, что ли? Херня буквально осталась, — заприметив на князевом лице следы смены погоды «гнев — на милость», он, опасливо груши больше не трогая, предложил тему переменить и попросту нажраться. Андрей, хоть и с глубочайшим вздохом, но предложение поддержал. Он за день и без того замотался туда-сюда таскаться, чтобы сейчас с лучшим другом собачиться из-за свершившегося факта, того, что и не исправишь никак. Обратно же не расширнется, не проблюется, не высрет дрянь эту никак. А бухло его, может, слегка почистит, на другой лад настроит. Будут на равных бэкать-мэкать весь вечер, как и задумывалось изначально. Сказал же, что завязывает…черт его знает. Уселись за стол, отдали должное шуриным макаронам, предварительно их все же прогрев на плитке-блине, схватились за водку, которую ни один, ни второй не любил, но как будто щёлкнуло в голове из давних давнин — надо именно водку, раз дембель. Минут десять постеснялись друг друга, позаикались, пособирали в голове слова и события за много месяцев — и полилось, наконец. Андрей все рассказывал про армейку — дурацкие байки, которых вагон накопилось, Миха трещал про группу, и как складно на андреевы стихи песни пишутся, как им с Шурой живется (о своем уличном житье-бытье умалчивал, сообразил, видимо, что не к столу). Вспоминали как было, загадывали как будет. Про нынешнее только что ничего особо не болтали. Да и что болтать — у Андрея жилья нет, работы нет (и не хочется), Михе — так и вовсе не можется, к труду с рождения не приспособлен. Только и остаётся, что квасить, представляя догоревшую полоску заката за окном (окна в комнатушке никакого и не было) да друг другом любоваться. А ведь и впрямь любовались. Андрей, как первый гнев потихоньку пошел на спад, все больше косился на Миху, на его шалелое от радости лукавое лицо; на ладони, то и дело летящие ко рту, чтобы удержать смешки, и — вросшей со школы привычкой — подприкрыть недостающие зубы; на болтающиеся сами себе под столом длинные ноги, которым то ли бежать куда-то хотелось, то ли перед бегом размяться. Смотрел и все прикидывал — за те месяцы, что рисовал его по памяти в армейке, много ли в нем изменилось? Кажется, что и не особо. Отощал, волосы длиннее отпустил, а без того — все тот же Горшок. Рожи корчит, ржет дурниной, порезался, пока брился — ранка у левого уха. Вот бы сказал, что скучал! Так ведь сказал же, сто раз уже, на все лады — а Андрею хотелось, чтобы сказал ещё разок, как-нибудь по-другому, доходчивее. И Миха тоже на него то и дело зыркал, только без понятия, о чем при этом думал — улыбался, да и все. Он, по причинам понятным, куда быстрее Андрея окосел, уже терял не раз нить путаного клубка их бесконечных разговоров, и Князь с пьяной грустью думал о том, что скоро тот совсем улетит, оставив его, ещё вполне бодрого, дожидаться Шуру и допивать коньяк в одиночку. — Пойдем это… на кровать, Андрюх, — пьяненько улыбнулся Горшок, — Жопа квадратная уже на этой табуретовке сидеть. «Первый пошел. Заляжет сейчас, руку под голову — и отчалит к морфеям». — Ну пошли, что ж делать. Коньяк с собой берем? — Нееее, — покривился Горшок, — Груши возьми. Сам не хочешь — я съем. — Я и сам съем. — И я съем. Оба глупо захихикали. Кровать у Шуры, надо сказать, была важная — не пролетарская, как раковина, но царская, широченная, во всю стену — Балу ее сам собрал из панелей. Перед кроватью стоял шкаф, и получалось, что если взять чуток влево, то за шкафом оказывался как будто за стенкой, в другой комнате. А на стене у кровати — панно с оленями, к шеям которых Шура иголками прикрепил бошки, вырезанные из журналов — отец олень был Игги Попом, мамой — Алиса Фрейндлих, а маленький оленёнок — Макаревичем. Логика в этой арт-инсталляции, на удивление, была заложена, но помнил ее только сам Балу, да и то только когда основательно угощался беленькой. — Вы тут вместе спите, что ли? — поинтересовался примостившийся Андрей, поглядывая на развалившегося Миху. Может, стоило его на светлую сторону положить, а то ведь быстрее заснёт там, за шкафом? — Не, — отозвался Горшок, — Раскладуха есть. Меняемся — одну ночь он там, я тут, другую — наоборот. Дай грушу, а? Андрей кинул в него грушей, пытаясь попасть в руки, но вялые михины ладони даром пренебрегли — груша мягко покатилась сначала по одеялу, а после уже и под кроватью завертелась. — Ну ебана, Князь, зачем ты так, ну жалко ее, — забубнил Миха, даже не потрудившись поглядеть, куда укатилось, — Не могу я сейчас словить, дай куснуть. Это и впрямь было проще. Андрей, наклонившись, поднес вторую попытку к михиному рту, тот как-то боком отхватил кусок. — Сладкая, — он довольно зажмурился, — Попробуй, Андрюх. Можешь с моей даже. Андрей послушно укусил. И впрямь ведь сладкая. Заляпавши соком, что морды свои, что одеяло, так сожрали две штуки — сначала один кусает, потом второй. Миху совсем на мягких перинах развезло; он уже начал было даже свитер с себя стягивать, но что-то пошло не так — остался как есть, только что руку одну высвободил, и сиял впалым животом как полумесяцем. Андрею почему-то на живот смотреть было неудобно, он отводил глаза как мог, как позволяла ему водка — то бишь радикально, резко, в другой конец комнаты, но неизменно находил себя опять у живота, у темной мелкой дорожки, убегающей в шорты. — Я тебя так ждал, Андрюх, — болботал тихонько разнеженный, полный чувств Миха из своей шкафной полутемени, — Бля, ты не представляешь, мы ждали…всеми…так ждал, на самом деле… Так хотел тебя… И замолк — то ли мысль потеряв, то ли окончив. А у Андрея от этих слов в голове волна взмыла метров на сорок, разбилась вдребезги, а желудок на всех порах влетел в грудную клетку. «Хотел меня что? Чего хотел, Мих? Увидеть? Обнять? Чего хотел?». Андрей выдохнул, прикрыл на мгновение глаза. Просто… просто не было секса очень давно, в этих делах сам черт не брат, завестись с любой херни можно, если такие многомесячные целибаты от гражданина государство требует. Завестись можно с чего угодно. С чего угодно можно завестись. Даже с пьяного лепета Горшка. Особенно с пьяного лепета Горшка… — Чего ты хотел, Мих? «Сука, ну вот на кой хер ты спрашиваешь? Какой ответ ты хочешь услышать?». Горшок вытаращился на него, будто и не помнил, о чем только что говорил — Чего я хотел? — озадачился он, — Что я…тебя…тебя хотел? — Чего именно хотел? Чтобы я тут был, да? — Ага, — кивнул Миха, расплываясь блаженной улыбкой — губы его подлипали от грушевого сока, — И хотел…тебя. «Надо уйти…куда-нибудь. В туалет…где там сральник был, налево…». — Чего хотел, Миша? «Почему «Миша»? Почему, блять, «Миша»?». Андрей чувствовал, что каждый новый вздох даётся ему с куда большим трудом, чем предыдущий. Что бы сейчас не пробубнил Горшок… даже…вдруг даже то, что услышать он бы в теории хотел — все это хуйня, страшнейший хуевый спектакль, где один герой мертвецки угашен, а второй не ебался с времен полета Гагарина. Лучшие друзья, твою мать. А ещё у Горшка ресницы длинные, темные, мягкие на вид. И он ими лыпает. — Хотел тебя, — прошептал Миха упрямо. «В пизду, Мих… просто — в пизду. Ребусы твои…». В следующую секунду они уже целовались — липкими, рваными, жадными поцелуями. Ещё через пару мгновений Андрей понял, что Миха говорил ровно то, что имел в виду — и в башке его вновь зашумело, а желудок опять начал делать кульбиты. Что делать? Как это вообще? Он никогда не спал с парнями, никогда не думал даже спать с парнями. Горшок не парень? Они пидоры? Блять, какая раз… Андрей кое-как стянул со жмущегося к нему Михи его мягкий свитер, снял и свою футболку — кожа к коже. Кто-то из них застонал, да поди пойми кто; Андрей уткнулся Михе в шею, зацеловывал ямки, Миха бродил пальцами по андреевой спине, все что-то надавливал, царапал легонько, дышал тяжело. Они вжимались друг в друга, словно вот-вот должны были стать, наконец, одним человеком, как и задумано. В какой-то момент решившийся Андрей потянулся к своему ремню. — Не...не надо… Андрюх, не надо. — Чего не надо? — тяжело выдохнул Андрей, все пытаясь одной рукой расцепить тугую застёжку. — Такого…не надо, — Миха яростно замотал головой, — Я не хочу так. — А как ты хочешь? Его встретил взгляд, полный отчаянья — едва ли не трезвым был этот взгляд, еб его мать, такая редкость в наши-то дни. — Я…я…я не знаю. Я же не пидор, понимаешь? Не могу… — Так я тоже, — сказал Андрей, в мгновение ока отстраняясь от Горшка. «Не пидор — чуть не трахнул друга, и кончить готов от одного вида его тупой рожи с вечно открытым ртом. Конечно, не пидор. Где таких жалких пидоров видали?» С минуту провели молча, все продышаться не могли — Горшок свернулся калачом на кровати, отстраненно глядел куда-то в стенку шкафа, Андрей болтал ногами, думая о том, что ему теперь делать с горшковским щедрым подарком в штанах. Спустить бы на этого не-пидора, рядом валяющегося, чтоб знал, что за динамо в этом городе вообще-то не болеют. — Слыш, Горшок! — А? — робко дернулся Миха, стыдливо поглядывая на него. — За динамо в этом городе вообще-то не болеют. — Блять, иди нахуй, — но улыбнулся все же слегка. Андрей тоже ухмыльнулся — просыпалось потиху дурное чувство юмора. Какая же херня, сюр, абсурд, нончленс… — Мне отойти надо, короче. В твоих интересах крепко спать, когда я вернусь, и на завтра нихуища не помнить. Блять, Миха…вот прямо натурально нихуища, понял? — Иди давай. Мне тоже…надо… на самом деле. «Надо ему, блять». Когда минут через двадцать, Андрей, успевший и дела свои провернуть, и даже обмыться холодненькой, вернулся в комнату — ничего в ней не изменилось. Все так же горели тускло лампочки без абажуров, трещал мерно в углу низенький холодильник, а на кровати из-за шкафа торчали врастопырку михины тонкие ноги. — Я не сплю ещё. — Ну и нечем гордиться. Где там раскладуха ваша? — За полкой…хер знает, Шура ставил. Раскладухи за полкой, конечно, не оказалось — нашлась у шкафа. Андрей ее разложил, дёрнул с кровати из-под горшковой ноги первую попавшуюся подушку, натянул на себя свою футболку, до того валявшуюся на полу, щёлкнул светом — да так и улёгся. — Ты…это…может на кровать хочешь? Андрей против воли хохотнул. — Ой бля, нет, спасибо, належался уже — на всю жизнь хватит. Послышалось обиженное сопение. — Не надо тут это, чё ты, зачем так…я же говорю — ты на кровать, я на раскладуху. — Лежи, где лежишь. Спи. Хотя вот не спи, подожди секунду, — Андрей, проклиная все на свете и себя особенно, решил расставить точки, — Скажи ты мне — вот что ты там бубнил про «хочу тебя»? Что это значило вообще? Хотел меня видеть почаще? Или что? Мих? Горшок долговато молчал — лишь выдавал носом какие-то сложные трубные звуки. Наконец нехотя буркнул: — Что ты делал, то и хотел, понял, да? — Да ты, холоп, никак не уймешься, — сказал Андрей, которого от этих откровений опять заштормило. Бухло предательски выветривалось, уступая место тяжёлой боли в затылке. — Я не пидор просто. — Да понял я уже. Нет тут пидоров. Я когда дрочил, то бабу представлял, а не тебя, не волновайся так. Ты-то сам подрочил хоть? — Но хорошо было, — задумчиво отозвался Горшок о чем-то своем, — Андрюх. Знаешь что? Иди сюда. — Мих…знаешь что? Иди нахуй. Тебе мозги поплавило. Доброй ночи, кар-кар-кар, ребята. — Да подожди, давай это…полежим просто. — А ты что, с бабами тоже лежишь просто, что ли? — А ты что, баба, что ли? Резонность этого аргумента Андрея внезапно привела в чувства. Ему адски хотелось спать — денёк был полон тошнотных каруселей. И если единственный способ закрыть Горшку рот — лечь с ним в обнимку, то так тому и быть. Он скрипнул раскладухой и потянулся обратно на кровать. Улеглись кое-как, неловко обнявшись, лоб ко лбу прислонили. — Я себя ебланом чувствую, — поделился ощущениями сонный Андрей. — Может оно так и есть? — Может. — Я рад, что ты вернулся, е-мое. — И это я тоже чувствую. — А ты…ты сам-то рад, что вернулся? — Ты мне не дал показать — насколько. — Блять, — Миха заржал гиеной. А Шура наутро с чернейшей от недосыпа мордой слушал быль о том, как раскладуха под Князем прогнулась, спать невозможно было, потому и заняли вместе кровать. А что в обнимку — так это не виделись долго, соскучились. — Мне фиолетово, братишки. Пошли нафиг отсюда оба. Я сутки не спал, а втроём мы тут лежать точно не будем. И торт чего не жрали? Идите ждите, мне кусок только оставьте.