Розовое какао

      Хенджин всегда любил выделяться и не видел в этом ничего плохого. Одежда, блестящая порой так ярко, что стоило надеть темные очки, или обтягивающая стройное тело настолько сильно, что все изгибы, бугорки и выпуклости мышц, неровности, перетекающие с одного участка тела на другой, была подобрана тщательно. Каждый элемент имел свой смысл, историю. Его тело было подобно картине, что писали искусные мастера податливыми любому движению масляными красками. Даже у шедевра есть оболочка, как у картины — рама.              Капля воды упала на ровный лоб, быстро перетекла по виску к скуле, чуть замедлилась на углу нижней челюсти, и покатилась по тонкой шее, выпирающим ключицам. Небо, что затянули тучи еще с утра, нахмурилось, лишь где-то можно было заметить, как лучи света отчаянно пытались прорваться сквозь плотную перину облаков. Как же Хенджин любил небо. Он был убежден, что оно живет своей жизнью, как отдельная стихия. Лазурь эмоциональна, как и живой человек, она может менять свой цвет в зависимости от настроения, усыпать себя яркими звездами, чтобы пообщаться с маленькими друзьями, укрывать облаками, чувствуя неловкость, оставаться абсолютно чистым, желая побыть в одиночестве.              Скоро будет ливень, а пока редкие капли падали на землю, оставляя за собой потемневший след и смывая нанесенный на лицо макияж. Изменился аромат воздуха, от чего Хенджин стал дышать полной грудью, стараясь запомнить приятный шлейф свободы. Как-то в торговом центре он увидел небольшую стойку с туалетной водой, духами и свечками; на прилавке был флакон с этикеткой «Аромат дождя и сырости». Конечно, ничего из предлагаемых товаров не было куплено, особенно после того, как девушка-продавец предлагала свечи с феромонами, явно флиртуя. Сейчас, в состоянии полного покоя, эти воспоминания вызывают добрую усмешку.              Ничто не сможет заменить подлинник, какой ни была бы фальшивка. Люди надевают на себя маски, притворяются, играют роли; им бы в театре работать, а то прожигают свои таланты на всякую ерунду. Как-то на лекции по зарубежной литературе, внимание Хенджина зацепил ответ одногруппника, утверждающего, что тот ненавидит фальшивки, включая людей, подобных им. Он ничего не сказал за всю пару, погрузившись в свои мысли, в которых боролись два чувства: принятие и отвращение. Безвкусица, закатывать глаза охота, лишь бы не видеть этого позора. Говорить о ненависти к себе подобным с таким умным лицом — мерзость. Он видел, как высказавшийся парень отхаркивал с одышкой горечь в горле от затяжки сигаретой. Видел, как тот пил до потери рассудка невзирая на все предупреждения. Видел, как тот рассказывал незнакомым, но популярным однокурсникам об ориентации человека, считавшегося другом.              Неловко отвечать на серьезные вопросы тех людей, которые решительно настроены в своей позиции. Смысл говорить свою точку зрения, если ты сам невольно краснел, задумываясь над честностью и адекватностью своих слов? Клинок самоуверенности затуплялся о камень твердолобости. Никогда Хенджин не высказывал своего мнения о системе образования, о смысле жизни человека, о любви. Лишь смущенно улыбался и ласковым голосом переводил тему, как перышко, что рассекает воздух согласно его потоку. Молчание помогало наблюдать со стороны за всей иерархией, что выстроилась без его ведома. Молчание позволило занять место таинственного парня, о котором вроде как знают все, но ничего конкретного. Старшекурсник с красными волосами из направления социальных наук и менеджмента, не отказывается от алкоголя на тусовках, поддерживает комфорт в компании, разве этого недостаточно?              Обидно иногда до слез, что, уйдя, никто не вспомнит о нем. Ничего плохого не было сделано, как, впрочем, и хорошего. Холод мыслей пробивает все тело, отвечая сомнениям: «А не похуй ли?». Универсальное утверждение. Оно всегда успокаивает своим металлическим вкусом на языке, дает понять, что ничего не имеет смысла, поэтому остается только наслаждаться тем, что есть на деле. С этим Хенджин справляется довольно хорошо, все знают об этом, хотя никто не видел скелетов в шкафу, в отличие от друзей. Мотогонки на краю города, продолжавшиеся по свободным ночным магистралям в центре города. Живые концерты в пабе знакомого, который получал больше прибыли с подобных выступлений, чем официантки с декольте от чаевых. Вечеринки, в которых каждый раз играл в них чуть ли не ведущую роль: кого-то разнимал, кого-то успокаивал на кухне у открытой форточки, предлагая сигарету, с кем-то забывался в танце, что обычно переходило в секс на одну ночь.              Он не любил называть секс другими словами, избегать чего-то, осквернять синонимы, смягчающие происходящее в спальне дома какого-то однокурсника. Грязь — это просто грязь, от крохотных цветов по периметру она не станет красивее. А грязи было много, Хенджин гордился, считая некой победой в своей жизни. Не каждый может себе позволить творить то, чего хочет на самом деле, особенно на ложе с обнаженным человеком, горящего от самого низменного желания. А Хенджин мог.              Он мог спокойно брать огромные проекты, курировать командой, а за день до презентации стирать всю работу с лица земли. Какой-то обостренный кретинизм просыпался в нем, разжигался огнем, охватывающим все вокруг. Неправильно. Не идеально. Здесь ошибка. Здесь формулировка не та. Здесь недостаточно аргументов. Видеть разочарованные и недоумевающие взгляды товарищей было безболезненно, он, как-никак, лидер, должен брать ответственность. Воздух в легких становился лекарством от обморока, что настигал огромными и быстрыми шагами после забега по кейсу, на который отводилось обычно две недели. Как-то Хенджин переделал подобную работу за два часа. Результат оценивали высоко, по-другому быть не могло, поэтому никто не жаловался куратору за подобную самодеятельность, иной раз летели благодарности в личные сообщения за «халявную» оценку. Уничтожать все труды стало каким-то хобби. Так легко и просто становилось, когда неприятные спазмы у грудной клетки прекращались, а колющие ощущения на кончиках пальцев пропадали. Отдаленно напоминало сжигание бумаги, от которого нельзя оторвать глаза — такое же прекрасное разрушение. В свои двадцать два крепко засела мысль о том, что категоричность и однозначность неправильны, поэтому он не мог ответить самому себе, от чего все это.              Университет стал вынужденным прибежищем для скитающегося Хенджина. Целей не было, как и планов, лишь какие-то скетчи на пожелтевших страницах скетчбука и мечты о путешествиях, смене обстановки. Получение высшего образование было в голове всегда пунктиком, который непонятно кто вписал, то ли сам Хенджин, то ли родители, то ли еще кто-то, но вещь воспринималась самой собой разумеющейся. Да и если бы его что-то не устраивало, не стал бы терпеть четыре года. Он видел в учебном заведении преимущества, поэтому не унывал, не видел в этом смысла. Опьяненный грустью мозг мог искажать действительность, приходилось отвлекать надоедающий человеческий фактор, который порой хотелось вырвать с корнем, и стать бесчувственной, но рациональной машиной. Рисование, танцы, учеба и литературный клуб стали частью Хенджина, словно он и был олицетворением всех искусств. Создавать прекрасное стало самоцелью, не важно, заметят ли другие, спелый плод не станет гнилым от того, что его не съел муравей. Как-то выходило, что люди замечали, даже слишком. Он любил людей, но не мог быть рядом с ними. Иронично, потому что никто не скажет со стороны о наличии какой-то социофобии, если ее так можно назвать. Но щупальца, утягивающие в саму бездну отчаяния и непонимания происходящего, просыпались в толпе. Не любили, видимо, шум. Новые знакомства проходили легко, врожденная обаятельность играла на руку, сердце не стучало беспокойно — Хенджин почти никогда не врал. События текли, подобно каплям дождя по телу, медленно и плавно, оставляя за собой дорожки, не различишь, какая именно капля сейчас на груди, а какая на лопатках или шее.              Лишь один человек не смог слиться с потоком, вынырнул из толщи воды, не захлебнувшись. Глава литературного клуба и студент из профиля гуманитарных наук — Ли Феликс. Кажется, ноги Хенджина подогнулись, когда он увидел Феликса одного за дальним столом в читальном зале. Он никогда не грубил и не избегал людей, но как-то всегда был вне системы. Наблюдал со стороны, бережно касался кончиками пальцев одежды студентов, к которым обращался, после растягивал губами-бантиком улыбку обеспокоенного старшего брата. Нужна помощь — подойди к Феликсу, он еще подарит свой обед, если заметит голод в глазах, а проницательности ему не занимать.              Хенджину было любопытно, увидел ли он в его глазах голод другого плана. Тяжело не испытывать удушающую жажду, когда из прелестных персиковых уст выходил расслабленный, от того низкий, голос. Тело готово было рассыпаться на столе прахом в те моменты, когда Феликс говорил, терпеливо и вкрадчиво что-то объяснял. Он почти никогда не молчал. Более того, у него брали интервью из медиацентра университета. Большинство просмотров накручивал именно Хенджин — не в силах был оторваться от рассматривания темных созвездий на щеках.              Близкие друзья Хенджина — Джисон, Чанбин и Чан — часто арендовали музыкальную студию университета. Руководство ничего не имело против, ведь помещение пустовало, а дорогая техника покрывалась пылью, но взамен попросили приносить на всевозможных музыкальных конкурсах победы или призерства, отдавать копии наград в деканат. Какая-то звезда взорвалась в тот момент, когда Банчан с хитрым прищуром отдал флешку с записью песен, на которые отводились отдельные партии Феликсу. Видимо, не только Хенджин заметил и оценил бархатный тембр, что мог скрасить любую композицию, даже самую бездарную. Он помнит, что долго смотрел на пластиковый накопитель, стараясь осознать, сон это или реальность. Джисон звонко смеялся от этого зрелища и прыгал вокруг Хенджина.              — О боже, ты такой simp! — хорошо, что серые стены студии были обклеены акустическим поролоном. Чанбин не говорил, но ухмылка не сходила с его лица.              — Только не распространяй записи, они сырые, — пробубнил он, когда Хенджин уходил из студии, спотыкаясь о порог.              В ту ночь шел ливень. Ветер пытался пробиться через стеклянный барьер в спальню. В воздухе стоял тот же самый запах приятной сырости и свежести. Хотелось выкинуть все старые вещи, которые не имели за собой никаких приятных моментов, лишь занимали место в шкафу. Старые ручки, листики и исписанные распечатки разбросано валялись на рабочем столе и ждали своего момента, когда их выкинут. Но этот момент всегда откладывался. Грязные кружки стали предметом декора одинокой комнаты — в каком-то чае стояла кисточка. Хенджин затеял стирку и уборку, само сердце вело бренное после тренировок тело к шкафам, намекая, что уже пора взяться. Облака переживаний рассеялись, а музыка, что играла из колонок, погружала в иной мир, состоящий из моря крема. Почему-то клубничного.              Он не знал, какой Феликс был на вкус, отчего порой скулил неразделенными ни с кем ночами, сжимал раздосадовано наволочку длинными пальцами. В голове всегда возникала ассоциация с клубникой — приторно сладкий. Других слов не было, хотя никто другой не назвал бы всегда серьезного, но отзывчивого старосту группы лингвистов сладким. Этот образ Хенджин не мог по-другому описать: естественный, как все размеренные и плавные движения Феликса, дополнения только испортили бы послевкусие. Он не пользовался терпким одеколоном или тонкими духами, считая, что обычного геля для душа и кристалла-дезодоранта достаточно, не красил аккуратно подпиленные ногти формы мягкого квадрата яркими лаками, хотя пластины блестели, когда на них попадали лучи света. Пшеничные волосы были чистыми, Хенджин помнит, как однажды Феликс собрал вокруг себя группу ребят во время перерыва между парами, сам того не понимая, привлекал своей улыбкой, от которой глаза превращались в полумесяцы.              — Никогда не пользуйтесь шампунем с ментолом! — сиял, звонко смеялся, но не слишком громко, чтобы остальных не отвлекать. Студенты понимающе кивали, плыли от успокаивающей и комфортной ауры, хихикали не столько от шампуня, сколько от Феликса, встречающего весь мир с открытой грудной клеткой, в которой стучало доброе сердце. Так странно было видеть, как Феликс становился серьезным, даже каким-то угрюмым, во время работы, когда от него были необходима ответственность. Хенджин как-то сглотнул комок в горле, когда слушал его развернутый ответ на лекции по истории культуры.              Холод уверенных ореховых глаз, расслабленные руки на столе, пальцы, что крутили меж собой виртуозно карандаш, слегка наклоненный вперед корпус, ни намека на улыбку. Эту картину Хенджин запечатлел быстрыми и неаккуратными набросками на страницах тетради — не успел достать свой скетчбук, боялся пропустить все детали на сосредоточенном веснушчатом лице. Казалось, что ото спячки пробудился внутренний зверь Феликса, готового напасть и раздавить клыками свою жертву, подобно лопанию винограда от легкого давления на ягоду. Когда что-то касалось работы, Феликс вел себя профессионально: не грубил, выслушивал, отвечал конструктивно, ссылаясь на примеры из истории или из литературы. Грудной голос протяжно и чарующе окутывал всю аудиторию, хотелось быть ближе к нему.              Да куда уж там, пусть именно этот голос будет звучать во время глубоких толчков в разгоряченное нутро, пусть он будет шептать на ухо грязные фразы, доводя до помутнения уже воспаленного рассудка, вгонять в краску, заполнять жгучим стыдом изнутри, внутривенно.              — Блять, ты такой simp, — но на ухо лишь Джисон шепчет подтрунивания, резко перемещая в реальность. Слишком резко. Кончики ушей и щеки покраснели, стали чуть ли не одного цвета с волосами, часть которых была закреплена резинкой на затылке.              Скрывшись от наступающего ливня в кофейне, Хенджин снял с себя мокрый тренч, чьи спина и рукава были разукрашены в хаотичном порядке жирными толстыми мазками красок разных оттенков: зеленый, желтый, красный, синий, и повесил его на ближайший резиновый крючок в виде хвоста собаки.               Приятный теплый свет маленьких лампочек, рассыпанных по белому потолку, озарял все уголки помещения. Три дерева, посаженных в центре, кустики, что росли из-под столов и высовывали свои верхушки до уровня головы, добавляли какой-то легкости заведению, приближенности к природе. Деревянная мебель светло-оранжевого неброского оттенка стояла на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы посетители не сталкивались во время заказов. Три качели висели на стальных цепях, какая-то девушка сидела на одной из них, качаясь и печатая что-то на своем ноутбуке за низким столиком. Два высоких подоконника, возле которых стояли лестницы и учтиво висела надпись «посещение доступно только без обуви». Взглянув на табличку с выведенными ценами чуть выше средних, Хенджин прошел мимо стойки бариста, вежливо кивнув, приветствуя.               Он прошел в туалет, вытерся бумажными полотенцами, избавившись от щекотно стекающей воды по напряженному от холода торсу, рукам, шее, чуть задевая спину. Все еще мокрый, но лишняя влага перестала раздражать. Алые волосы не высушить, поэтому не пришлось долго занимать уборную. Выйдя из нее, Хенджин стал искать свое место среди незанятых, коих было мало. Заметил юношу в белом вязаном свитере с высоким горлом, что доводил до трепета каждый атом тела и расщеплял его до протонов и нейтронов, выкручивал бронхи в колыбель для кошки, перекрывая доступ такому желанному легкими воздуху, любопытно наблюдая за процессом убийства. Всплыли слова отца: «Ожидание смерти хуже самой смерти». Никогда Хенджин не подумал бы, что смерть встретит его с деревянным значком единорога на груди.              Феликс сидел за столиком на низком кресле, удобно располагаясь на серо-синих подушках. Пальцы быстро нажимали клавиши на ноутбуке, печатая очередную страницу текста, звуки сливались в одну мантру. Он работал уже на автомате, привыкнув к быстрому темпу печати, длинным статьям, где была хоть какая-то крупица нужной информации, постоянным правкам. Виски пульсировали, отдаваясь невыносимой головной болью. Как-то он увидел в ленте мем про нее, где неприятные ощущения в районе лобной доли, висков и затылка по периметру означали стресс. Пусть автор выпрыгнет в окно или пропылесосит лицом кафель, потому что он ничего не знает про студенческие дедлайны, запары и разборки с профессорами, работавшие не в основном корпусе и назначавшие пересдачу в удобное им время где-то ближе к краю города. И потом попробуй доехать вовремя на переполненном автобусе до четырехэтажного здания, найди профессора, когда никто не знает даже из какой кафедры он. Нельзя подавать виду, что ты чем-то недоволен — услышишь бесящую и доводящую до дергания в глазу фразу.              — Не нравится — подавайте заявление на отчисление. Вас никто не держит, а желающих поступить к нам много, — руки трясутся в желании врезать кулаком в стену, да так, чтобы штукатурка посыпалась.              Всему бывает конец, но терпение у Феликса, видимо, стальное, раз он до сих пор не ворвался в кабинет деканата с благим матом и папкой причин, по которым он ненавидит университет. Одна мысль отрезвляла разум ледяным душем: это лучший университет страны, страшно представить, что происходит в остальных, если здесь такая неразбериха. Дома нужно отдыхать, очередного стресса он не выдержит в помещении, которое по праву было его собственностью, вся жизнь и так напоминает крысиные бега без награды. Сон и возможность выбраться в тихое место без знакомых лиц — уже оазис в пустыне, что часто рассеивался миражем, ведь кто-то неожиданно объявит о дополнительной паре, так как «не успеваем по программе», кто-то попросит помощи провести лекцию первокурсникам — кто-то точно что-то потребует. К счастью, сейчас есть возможность посидеть в любимой кофейне с милыми растениями, напечатать спокойно курсовую и закрыть дедлайн, наступающий огромными и быстрыми шагами.              Ну, почти спокойно.       — Глава, я могу сесть к тебе? — спросил с какой-то извиняющейся улыбкой подходящий Хенджин. Феликс кротко кивнул и отодвинул второй стул, приглашая к себе за стол.              — Не стоять же так, Хенджин, — тихо заметил, наблюдая, как тот плюхнулся рядом.               Феликс помнит, как мешался от откровенных разговоров однокурсников: кто с кем встречался и по каким причинам расстался. Он не должен находиться в этом месте, не должен слышать все эти вещи и участвовать в обсуждении, но истории выжигались где-то на подкорке, замертво покоившись шрамом. Не осуждал, даже сопереживал и сочувствовал, ведь любой сойдет с ума в бумажной волоките лекций и сессий, но есть же какая-то грань. Скорее всего, эта грань у Феликса была слишком нежной и реагировала на любые соприкосновения с ней, от чего брови сводились к переносице, образуя складку, губы сжимались, удерживая те слова, что никогда не были произнесены. Одно дело подойти к человеку лично, рассказать ситуацию и попросить совета, но разбор полетов буквально превращался в сексистскую лабуду, где в конце сходились на том, что нужно «забить». Слухи не обошли и Хенджина.              Когда речь шла о нем, Феликс переставал стыдиться своей любопытности, прислушивался к студентам, пересчитывающих косточки, не забывавших посчитать и татуировки, выглядывавших из-под одежды. Очередная победа на заезде, уникальное решение задачи, поставленной самым скрупулезным профессором, чьи окуляры с забавной леопардовой оправой занимали треть лица. Новая отвергнутая пассия, которая надеялась на продолжение отношений, хотя бы на вторую яркую ночь. Зубы не переставали цеплять нижнюю губу, терзать матовую кожу, нервно отрывать ее частички. Все вокруг теряло контуры, очертания, форму, оставаясь разноцветным пятном. Мозг искал точку, на которую мог заострить внезапно потерянное внимание.              В голове Феликса возникали воспоминания о том, как он встретил на открытии частной галереи Хенджина, внимательно рассматривавшего картину направления автоматизм. Он вел испытывающим взглядом по разбросанным на холсте тонким линиям, словно выковыривая глазами засохшую краску. Пухлые губы притягивали к себе внимание своим насыщенным цветом спелой вишни, из которой сделали бы каплю ликера. Нижняя губа была окольцована металлическим циркуляром, отражающего свет от освещавших полотен ламп. Феликс помнит, как заметил расписанное предплечье венозной руки с черными стрелами, оперения которых составляли треугольники, а наконечники — заостренные линии. Они прерывались посередине, освобождая место полумесяцу и звездам. Сердцевина татуировки была обрамлена окружностью, чья часть поверхности была покрыта точками.              Главная мышца организма интенсивнее качала жидкость по сосудам, пытаясь вывести бедного хозяина из оцепенения. Невозможность отвести взор сковывала движения, лишь руки смогли снять с переносицы очки, убрать их в кожаный клатч. Феликс быстро смирился с фактом нового фетиша. На руки Хвана Хенджина. Интересно, как он рисует? Как подтягивается на турнике? Как ласкает нагое тело партнера? Пришлось выйти из зала, дабы фантазии не разрослись ядовитым и живучим плющом. Да и где это видано, чтобы юноша следил за другим молодым человеком, выглядывая из-за угла как сталкер. В конце концов, это просто издевательство уставшего тела, что жаждало разрядки. Терпимо, пройдет, они не так часто видятся, чтобы устраивать бурю в стакане.              Реальность вонзилась гвоздем в лоб и прокрутилась вокруг своей оси для пущего эффекта, когда на собрание литературного клуба вбежал Хенджин, в сумке которого лежали распечатки обсуждаемых рассказов. Карма точно решила посмеяться, раз и сейчас он сидит перед Феликсом.              — Ничего не будешь брать?              — Буду, но не сейчас, нужно еще кое-что доделать.              — Посоветуешь тогда, я здесь впервые? — глаза заметили поднятую в недоумении бровь, — от дождя спрятался, — перебил так и прозвучавший вопрос.              — Я обычно беру розовое какао, — заботливо почти прошептал Феликс, почувствовав, как пульс успокаивался. Они просто вместе сидят за одним столом в кофейне. Ничего такого.              — Так и думал, — так же тихо сказал, усмехнувшись.              — Поясни? — отвлекся от экрана с озадаченным лицом.              — Это что-то связано с клубникой, да?              — На вкус… — задумчиво нахмурился, даже складочка появилась, — мне напоминает белый шоколад с ягодами. Я спрашивал, в качестве красителей они используют соки свеклы и моркови…              Хенджин кивнул, встал из-за стола и ушел к бариста, кажется, покачивая бедрами. Одна его рука покоилась в кармане, вторая свободно висела вдоль тела. Они были оголены, рукава черной футболки прикрывали плечи, но даже через них можно было предположить, насколько дельтовидные мышцы были крепкими. Черт, он мокрый. Точно попал под дождь. Нужно сосредоточиться на реферате, мысли снова уходят в облака. Ухоженное лицо не могло отпустить невинное воображение Феликса, что отказывалось воспринимать предстоящую картину, запуская режим экстренной ситуации. Его профиль упорно заставлял возвращать внимание к себе. Скулеж вырвался из плотно стиснутых зубов. Невозможно. Феликс рассматривал Хенджина, как тот — картину в галерее, запоминая утонченные и изящные руки, их мышцы и линии рельефа. И эта жемчужина в виде татуировки на рукаве.               Всегда такой расслабленный и уверенный. Становилось завидно, но ведь и не скажешь, что Феликс страдал от сомнений в себе. Он часто выступал перед огромной аудиторией, разговаривал с людьми разных социальных статусов, не замечал неудобств. Все же, он учился навыкам общения, а Хенджин был рожден гибким: легким в разговорах, независимым от чьего-либо мнения, женственным и пластичным, способным завораживать людей, заставлять их плотские желания захватывать рассудок, мужественным и стойким, непоколебимым под весом страха и паники, за ним, как за скалой. Он слишком удивителен. Интересно, ему понравится какао? Возможность исхода грело сердце, ведь тогда они станут ближе друг к другу на еще одну ступеньку. Правда, никто не знал, сколько еще идти до последней ступеньки бесконечно длинной лестницы, ведущей непонятно куда.              — Держи, глава, — не заметил Феликс, как Хенджин вернулся и протянул к чуть дрожащим пальцам кружку, — напугал? — обеспокоенно поинтересовался, увидев, как зрачки карих глаз сузились, а растерзанные губы раскрылись.              — Просто задумался, — тут же отмахнулся Феликс и осторожно забрал теплый напиток, поставив его рядом с собой. Бутоны белых пионов расцвели между ребрами от знакомого запаха — розового какао. — Тебе не стоило, Хенджин!              — Глава-а, ты всегда такой занятой, кто за тобой ухаживать-то будет? — протянул, скользяще прикоснувшись к тыльной стороне маленькой ладони, — я хотел сделать приятное, вот и все.              — Спасибо, — жар подступил к щекам, а ком — к горлу, — давай не так официально. Просто Феликс. Хотя бы, когда вдвоем.              Хенджин замер на миг, удивившись просьбе и теплоте голоса. За этот день слишком много всего случилось, разум не способен переварить все и сразу. Он усмехнулся и кивнул отпивающему любимый напиток. Над верхней губой оседала розовая пенка, но, кажется, тот был доволен. Хенджин вспомнил, что взял себе тоже розовое какао, поэтому с нетерпением поднес кружку к губам и отпил немного для пробы. Сладко. Не приторно. И действительно, напоминает молоко с белым растопленным шоколадом, что покрасили в нежно-розовый. Он не заметил, как выпил все содержимое, но услышал ворчание.              — Нужно растягивать удовольствие, зачем все сразу-то? — буркнул Феликс, что убрал кружку на противоположный край стола. Можно было увидеть в ней, что тот отпил немного.              — «Если долго чего-нибудь не пробовать, поневоле забудешь, как это бывает», — подмигнул.              — Не цитируй мне тут Брэдбери, — хихикнул, не в силах злиться на эту мордашку, — честно признаться, я удивлен, что… Ты ходишь в литературный клуб, — начал теребить рукав свитера, неловко отводя глаза и сжимая губы в одну линию.              — Почему же? — Хенджин заметил рядом свободное место, прямо на высоком подоконнике. Он мотнул головой в его сторону, подзывая к себе и забираясь на возвышенность через лестницу.              — Я имею в виду… Зачем тебе это? Ты не выглядишь как человек, увлекающийся литературой, — поднялся со стула, прихватив с собой ноутбук, и так же, как и Хенджин, забрался на подоконник, упёрся спиной в стену, после подложив подушки под свой копчик. — И ведь ты действительно готовишься к собраниям.              — Все люди разные, Феликс. Если я не выгляжу, в твоем понимании, как любитель книг, то тебе стоит не оценивать людей по внешности, — заметил Хван и сел плечом к плечу парня.              — Извини, — стушевался и закусил губу, явно чувствуя вину за предрассудки. — Я не хотел тебя обидеть, правда. Глупость сказал.              — Забей, — улыбнулся и забрал раскрытый ноутбук, уместив на своих коленях. Он что-то вбивал в поисковике, какой-то фильм. Феликс не вглядывался, ведь его глаза застряли буквально на уже знакомой татуировке геометрического стиля. — Нравится? — усмехнулся.              — Очень, — как зачарованный, ответил и провел кончиками пальцев по ней, — она же что-то означает, да?              — Тебе интересно? — поднял одну бровь, не веря честности слов. Сомнения быстро испарились, стоило вглядеться в сияющие звезды вокруг зрачков.              — Если я не выгляжу, в твоем понимании, как любитель татуировок и пирсинга, то тебе стоит не оценивать людей по внешности, — съязвил, процитировав недавнюю фразу Хенджина. Ох, каким довольным он выглядел, произнеся это, точно кот, объевшийся сливками.              — Справедливо, — потрепал по светлым волосам и опустил руку на чужое согнутое колено, раскрывая лучше обзор на рисунок, — хотя про пирсинг я ничего не говорил, — хитро улыбнулся Хенджин, от чего Феликс опять стушевался. — Но конкретно эта, — указал взглядом на рукав, — символизирует гармонию с миром и мои стремления. Стрелы — это цели, мечты и желания, треугольники и окружности — внешний мир, который обрамляет мое существование. Эта композиция полноценна, так как каждый элемент взаимосвязан, как и я со Вселенной.              Кажется, прошло пять минут тишины, ведь Феликс продолжил проводить пальцами по черным линиям, а Хенджин смотреть на веснушчатое лицо, считая маленькие звезды и сбиваясь. Но на фоне заиграла какая-то мелодия, похожая на Lo-Fi. Парни подняли головы и устремились искать колонки, прислушиваясь к песне, как коты, что услышали шуршание пакетика с лакомством. Ритм не был быстрым, соответствовал колебаниям сердца. Легкая композиция, подходящая для романтических свиданий во время вечерней пурпурной зари. Неожиданная мысль ударила в голову, вызвав лишнюю панику. Реакция организма сильнее напоминала всю ситуацию как первое свидание. Хенджин перебирал пальцами свободной руки, стуча по дереву. Какие-то хитрые огни заплескались в его глазах, словно он ждал подходящего момента, который наконец-то настал. Страх сменился на отчаянную уверенность, мозг четко знал, что нужно делать. Феликс опустил подбородок вместе с Хенджином, от чего оба столкнулись взглядами. Зазвучал робкий неловкий смех, слившийся в созвучие низкого тембра с высоким. Руки все еще были рядом, пальцы чуть ли не соприкасались, разделяя тепло кожи. Работники кофейни все еще не убирали трек, нужно действовать сейчас, иначе шанс будет упущен.              — Felix, — смешно произнес он, растягивая в своеобразной манере звук «ы». Спрыгнул с подоконника, убрал стулья, что стояли рядом в сторону, убрал мешавшую прядь за ухо. Феликс следил за каждым действием, не смея и моргнуть. Почему-то сейчас Хенджин выглядел прекраснее чем когда-либо. Он протянул сидевшему руку, заставив оставить на время фильм, — may I have this dance?              Щеки вспыхнули розовым пламенем. Предложение звучало откровеннее из-за родного языка. Казалось, что они изолировались от людей из-за перехода на английскую речь. Маленький прыжок подвел к Хенджину, от чего грудная клетка столкнулась с чужой. Раскрывшийся в полной мере аромат кофе обволок пару, ненавязчиво напоминая о месте, где она находилась. Оно никак не пугало, даже если вокруг были люди. Всем было все равно, каждый занят своим делом, скрывшись за листьями разросшейся диффенбахии. Если парни будут осторожны, то никого не потревожат. Фантомные пионы цвели по позвоночнику, лопаткам и ключицам, задевая внутренние органы. Феликс усмехнулся, почувствовав адреналин в крови, и отпустив недавно протянутую руку. Ладони медленно опустились на осиную талию, почувствовав, как живот партнера втянулся от напряжения.              — I’ll lead, — томный шепот рассек тишину. Хенджин отказывался верить в действительность происходящего, но руки главы продолжали ощущаться на теле совсем реально, а голос погружал в бездну. Лучше не становилось: разум кричал от беспомощности, душа — от радости. Нужно взять себя в руки, сказать что-то, но сил не было пошевелить губами — так страшно разрушить возникший трепет. Когда еще будет возможность потанцевать с Ли Феликсом, провести с ним дождливый вечер наедине?              — As you wish, — c трудом ответил Хенджин, как только смущение отпустило, — it’s even more interesting, — блеснули глаза знакомым огнем.              Феликс ощутил тяжесть рук, окольцевавших его плечи. Он был уверен, что Хенджин испугался минуту назад, но сейчас он сократил расстояние еще сильнее и нагло смотрел в душу. Тем не менее, нужно продолжить танец. Осторожные и плавные покачивания, направляемые Феликсом, неторопливый темп, позволявший насладиться энергией двух противоположностей. Шаг влево, легкое давление в правый бок. Шаг назад, чуть вправо, теперь уже давление в левый бок. Волны музыки направляли пару, ориентировавшуюся на ритм. Рука Хенджина проходилась по линии позвоночника, а пальцы перебирали блондинистые волосы, задевая оголенную кожу шеи. Это так мило, никто еще не предлагал ему быть ведомым — страшно, знали, что тот откажется. Сейчас же Феликс с самой яркой, даже детской, улыбкой на этой планете одаряет вниманием Хенджина, берет на себя ответственность, как и всегда. Так привлекательно. Носы едва ли не соприкасались, лица выражали ничего кроме очарованности партнеров друг другом. Хотелось, чтобы музыка не прекращалась, ведь пока она есть — жив и этот момент.              Феликс крепко держал Хенджина за талию, старался контролировать движения обоих, дабы не споткнуться обо что-то или кого-то задеть. Он мог осуществить это только надеясь на интуицию и чувство пространства, ведь зрительный контакт не хотелось обрывать — лучше уж заденет ногой чей-то стул. Несколько раз пробубнил что-то вроде: «Shit, that’s so embarrassing», — надеясь, словарный запас у Хенджина оставляет желать лучшего. Пока все получалось отлично, но дрожь по коже неумолимо проходила от его прикосновений, терзающие загривок Феликса. Этот искуситель успокоился только после того, как опустил взор на персиковые губы. Желание облизать их возрастало с каждой секундой. Было бы замечательно, если бы они были покрыты помадой или каким-нибудь бальзамом — занимательно было бы наблюдать, как макияж растекается по веснушчатому лицу от поцелуев. Феликс был бы не против законспектировать в тетради все части тела Хенджина, украшенные татуировками и пирсингом. Он горел изнутри, жаждал узнать, каково это просыпаться с возлюбленным, обрамленным светом из окна, готовить ему простой завтрак: яичницу, омлет, глазунью со стаканом апельсинового сока, видеть в растянутой, но удобной одежде, в какой никто бы не решился выйти на улицу, разве что в продуктовый магазин через дорогу.              Носы случайно столкнулись при очередном переходе с одного движения на другое. Парни, резко спустившиеся с небес на землю, смотрели друг на друга ошарашенно, словно обожглись. Каждый вдох стал слышнее, как и стук сердца, стучавшего с такой отдачей, что органам становилось тесно внутри грудной клетки. Зрачки расширились сильнее, чем от таблеток экстази. После веществ хотелось забыть и стереть из памяти остатки воспоминаний предыдущего вечера, но сейчас все было слишком правильным. Руки обоих сильнее сжали ткань одежды, словно пытались удержать миг: Феликсовые — черную футболку, Хенджиновы — горло белого свитера. Глаза, что недавно исследовали друг друга, опустились на раскрывшиеся губы, что пропускали больше воздуха. Неизвестность пугала и останавливала сделать заключительный шаг, но никто не отпускал другого.              Не спрашивая друг друга, надеясь на интуицию и внутренний порыв, Феликс приблизился к губам Хенджина, опустив руку чуть ниже. Он погладил бедро, продолжая держать взгляд на карамельных глазах, как бы спрашивая разрешение и давая шанс отступить и остановить его. Ладонь на затылке глубже запустилась в мягкие волосы, пальцы стали перебирать пряди между собой. Феликс чувствовал себя маленьким котенком, которого гладили по шерстке, от чего щеки заалели вновь. Он только сейчас заметил, что Хенджин наклонился к нему, стерев расстояние почти к нулю. Мозг Феликса отключился в тот момент, когда нижние губы парней трепетно коснулись друг друга. Одно касание смогло разорвать цепи, удерживавшие обоих от слияния в поцелуй.              Хенджин плавно обхватил верхнюю губу Феликса, прикрыв глаза, ведь хотел отдаться моменту целиком, не отвлекаясь. Он опустил ладонь на тонкую шею, уделяя внимание оголенной коже. Тело, что недавно контролировало танец, вздрогнуло, а несдержанный стон глухо прозвучал в нижнюю губу. Хотелось обоим оказаться дома, на просторной кровати, где никто не мог бы и в теории оборвать сладкое уединение, где можно было лечь, не чувствовать тяжести, кроме веса теплого желанного тела. Стеснительные и неспешные движения разгоняли кровь по всему организму, от чего уста у обоих стали пунцового оттенка. Скованность сменилась на расслабленность, от чего ноги Феликса стали ватными. Было абсолютно все равно, что кто-то мог увидеть. Кажется, даже дождь затих, словно сторожил покой юношей, слышавших только тихие причмокивания от ласк.              Хенджин никогда не запоминал поцелуи. Он мог не вспомнить имени человека, что делил с ним несколько часов назад постель. Это все было не важно, ведь любви он не искал, да и не верил, что мог ее найти в ночных клубах и барах. Почему же сейчас его сердце бьется, как у пятнадцатилетнего школьника, который только вступил на путь к интимной жизни? Почему ему страшно не от того, что кто-то их увидит, а от того, что он сделает неприятно Феликсу? Брови поднялись домиком от наслаждения, поступающего от каждого прикосновения губ Феликса, от его горячего дыхания, руки на бедре, сжимающей ремень, как спасательный круг, от вкуса розового какао на устах. Хенджин хотел подарить главе все то, что он считал заслуженным: объятия, поцелуи, прикосновения, заботу, поддержку… И он был готов отдать сполна, если только Феликс согласится на это.              Губы постепенно уставали, а поцелуй завершился так, как нужно, нежно и не резко. Парни открыли свои глаза, которые неестественно сияли. Поняв всю неловкость, они захихикали. Хенджин прижал голову Феликса к своему плечу, так хотелось, чтобы он был сейчас рядом, а лучше — одним целым. Он млел от подчинения ему и не жалел о том, что доверил тело ведущим движениям, что разделил с ним поцелуй и решил отдать ему свое сердце. Феликс же сжал в руках тонкую талию, убрав ладони за спину Хенджина. Они продолжили тихо смеяться, пока не заметили, как дождь барабанил по стеклу, хотя оба готовы были поклясться, что его не было несколько секунд назад.              — Переночуй у меня, до твоего дома долго идти, — ластился Феликс, когда Хенджин погладил его щеку большим пальцем, — ты, вроде как, хотел фильм посмотреть со мной.              — А ты, вроде как, хотел продолжить работать, — облизнул верхнюю губу, пройдясь проколотым языком по кромке зубов. Он уже знал, что не сможет отказать обладателю насыщенного голоса, но не сдержался от провокации.              — Подождет.