Во имя твоё. Часть 3: Бог-дух

Антон встретил рассвет на лужайке под пальмой. Лежал, разглядывая чистое небо, не в силах подняться — ноги от долгого шатания по острову отказали, сердце устало разбиваться о грудную клетку и наконец стихло. Вернуться в домик на воде хотелось больше, чем продолжать притворяться, что он злился или обижался. На самом деле — сдался ещё восемь часов назад, признав в очередной раз чужую власть над собой. Какой бы сильной не была причинённая боль, любовь оказывалась сильнее — и его тянуло туда, где наверняка ранят снова. Это и мешало двинуться в обратную сторону. Им ведь нечего было делить, нечего выяснять. Оба приняли привязанность много месяцев назад, а ругань всё равно не прекратилась. Словно, пока они не выговорят друг другу все прошлые выводы, замечания, обиды, гармония не наступит. Уставшие от пестроты природы глаза закрылись, попытка достучаться до голоса разума, капитулировавшего больше года назад, стала пятнадцатой и такой же безуспешной: — Где ты со своими успокаивающими словами, когда так нужен? Мне плохо недостаточно? Зай, мне бы совет. Или стратегию. Я с ним не справляюсь. Просто не справляюсь, хотя пытаюсь, как могу. Мне сначала дают доверие и нежность, потом плюются осуждением и равнодушием. Это не просто нелогично, это какой-то бред. Ответа не последовало, слух ловил лишь далёкий шум прибоя да крики птиц. Тоска по воображаемому Максиму перевешивала скорбь по настоящему. Тот действительно был нужен, но не как партнёр, а как кусок его самого, всегда имевший варианты выхода из ситуаций. Парень в равной степени не мог ни сбежать от того, кто нещадно выворачивал душу наизнанку, ни перестать бороться и просто позволить обращаться с собой, как другому вздумается. — Это же не непокорность, если я всего лишь не даю себя добить, правда? На кой хрен он вообще продолжает так делать? Мы не готовы друг друга отпустить по разным причинам. Всё. Пора бы уже признать и перестать меня отталкивать. Но нет, ему хочется доказать нам обоим, что я тут временно, что не готов тащиться за ним до конца. А я готов, понимаешь? Через боль, через обиды. Не потому что жертвенный такой, не подумай, жалости не прошу. Просто не могу иначе и, наверное, не хочу. Можно не знать про любовь, но не видеть подобное… Арс не слепой. Арс просто придурок, который пытается чего-то добиться и не принимает поражение.

***

На противоположном конце острова уже избитый в кровь кулак полетел в зеркало. Отражение перекошенного ненавистью лица рассыпалось осколками на полу. Арсений облокотился на раковину и закрыл глаза, обращаясь к тому, кто, видимо, не планировал возвращаться, несмотря на сказанное накануне: — Раньше было проще воспринимать тебя как подобного. Делать из себя мученика. Готового принять грязь и притворство. Разрушать такого же грешника, как я сам, легче. Чем обычного человека. Зачем ты не такой, каким я тебя принял? Зачем остаешься? Если помнишь все обиды. Если реагируешь на все выпады. Так, будто я важен. Согласись уже наконец, что ты такой же, как остальные. Что не выдержишь меня настоящего. И будем играть хоть в дипломатию, хоть в любовь. Ты даешь разрешение показывать истинное лицо. А потом принимаешь его так, как лучше бы не принимал. Видишь же, не слепой. Просто придурок, который пытается чего-то добиться. И не соглашается на поражение. Пожалуй, за всю жизнь мужчина не испытывал к своей сущности столько отвращения, сколько родилось за рассветные часы. У Малого не было объективной причины выносить его ни раньше, ни в дальнейшем. И вместо того, чтобы держаться за своё же обещание того не отпускать, он отталкивал, как мог, не желая уничтожать этого хорошего парня, как происходило с прежними. Предательство теперь пугало меньше, чем чужое смирение, которое было с кулаками и периодически огрызалось. Однако его продолжали терпеть — делать то, чего он не просил. Зачем ему такая жертвенность? Арсений её не заслужил и не собирался меняться, чтобы заслужить. А ещё больше злился из-за того, что меняться не просили. Только довериться. Черт побери, он верил в эту готовность и презирал за неё же. Было что-то бесхарактерное в этом характере, которое вот уже больше года отказывались объяснять. Они ругались из-за вещей, изначально не имевших для него значения, вместо того, чтобы разобраться в происходящем непосредственно сейчас. Зеркало ни в чём не провинилось перед ним — лишь показывало суть стоявшего напротив человека, пока не разлетелось по полу. Прямо как Малой не был виноват и получал резкость ни за что, лишь показывая, кем он являлся. Теперь, разбитый окончательно, парнишка точно не придёт, чтобы прижаться со всей нежностью мира. В дверь постучали.

***

Полдень заставил Антона перелечь в тень, чтобы не обгореть. Заботливый персонал, обнаруживший ослабшее тело, без просьб сервировал обед прямо на траве и не принял чаевые. Хорошими людьми полнилась земля, а они с Арсением в эту категорию не входили. Он ведь, если подумать, сам был ничуть не лучше другого — ранил словами, не выбирая выражения, или кулаками, не контролируя мощь ударов, не поддавался на хорошее отношение, зато реагировал на грубости, словно знал, что заслужил боль. Готовность принимать второго любым брала корни не из любви, а из эгоизма: «Будь отвратительным, но моим, вместо того, чтобы быть прекрасным с кем-то ещё». Парень не отпускал и сам не уходил, потому что плевать хотел, насколько тяжело обоим давалось общение. Заботило одно: остаться рядом любой ценой. Выпотрошить и себя, и возлюбленного, уничтожить, лишь бы больше не потерять. Раз они не оказались созданными друг для друга, хотелось пересоздать всё заново, перекроить, чтобы, как паззлы, наконец идеально подойти к трещинкам и шероховатостям. А если бы пришлось сломаться опять? Да ради бога. А если бы это не принесло истинного счастья? Плевать, Антон был счастлив уже в том, что имел. Потому не пытался менять мужчину. — Чёрт с тобой, золотая рыбка, — отлепив себя от земли, он отряхнул шорты. — Хочешь ругаться до конца века — давай ругаться. Просто не сейчас. Сейчас я поднимаю белый флаг. На то, что воображаемый Макс выдал бы ему минут за пять, ушло неприлично много времени. По истечение которого молодой человек направился вдоль берега в нынешнее пристанище — опять каяться, просить ласки и быть использованным в любых позах с любым вредом для организма. Без Арсения было хуже, чем вместе. Значительно хуже.

***

С наступлением сумерек блудный сын добрался до знакомой двери, у которой встретили горничные, не говорившие на английском, и бумажка с номером нового жилища, исписанная каллиграфическим почерком. В маленькой прихожей стоял открытый чемодан, где, на первый взгляд, уместились все его вещи, а мужчина лежал на спине на кровати. Свет был выключен, но удалось разглядеть чужие открытые глаза и руки, сложенные на груди. Голову, само собой, человек не повернул, зато не стал молчать: — Одежду твою собрал. Но мелочёвку советую перепроверить. — Ага. Спасибо, — не среагировав на подтекст, он нарыл в темноте домашнюю футболку. — Что с нашим бунгало случилось? — Я его разнёс. Уж за сутки сложно не успеть. — Они не могли просто мебель заменить? Зачем переезжать? — Чего докопался? — цокнули в ответ. — Не могли. Пару дыр в стенах мебелью не заткнуть, — «А, настолько разнёс? Удачно, что я под руку не попался». Вырвавшийся смешок комментировать не стали. — Где ты был? — Гулял. — Двадцать шесть часов? — Да, природа шикарная. И, кстати, двадцать пять с половиной. Не округляй. — Пытаешься вывести из себя? — второй приподнялся, подложил ладони под макушку, чтобы видеть его лучше. Поэтому смог, наверное, рассмотреть, как Антон отмахнулся, исчез в душе и вернулся уже посвежевшим, в одной футболке на голое тело. После чего он опустился на матрас, притершись грудью к острому плечу, провёл носом по щеке, на которой образовалась щетина, наполняя лёгкие любимым запахом, толком не отличавшемся от его собственного, там же оставил поцелуй. Не было нужды говорить громко из-за этой близости, потому шепнул: — Теперь колешься ещё и буквально. Обними меня, ну, злобный ёж. Не получив отклика, парень сам нырнул под тяжёлую конечность, переплёл с партнёром ноги и облегчённо выдохнул. Вот всё равно с Арсением было спокойно. Несмотря на объективные обстоятельства и субъективные эмоции — спокойно и уютно. Его лицо подняли за подбородок так резко, что хрустнула шея: — Ты под чем-то? — Да. Под твоей рукой, — смешок не поддержали, от намерения поцеловать в губы отодвинулись. — А мог бы быть под тобой, если б кто-то спрятал иголочки. — Что за хрень происходит? «Происхожу я. Раз тебе можно показывать себя, значит, мне тоже. Так я выгляжу, когда не пытаюсь бороться с нами обоими. Хотя боролся ещё до того, как мы сошлись, так что поздравляю — ты это видишь первым». — Мы сутки не виделись. Ещё дольше — не спали вместе. Я не имею права соскучиться? — На тебя так климат влияет? Или крыша полетела всё-таки? Антон принялся методично выцеловывать чужие нос, скулы, подбородок, покоряясь своей любви, делая то, чего давно, пожалуй, хотелось. Нежность в их отношениях была редкостью, тогда как внутри её имелось столько, что за всю жизнь не выплеснуть. Но почему бы не попробовать? Горло перехватили, чтобы отлепить от себя, требуя ответ. — Климат, не привыкай. И заткнись, если можешь, — до губ всё ещё не давали дотянуться. Арсений выбирал ругань. Снова. — Не могу. Даже не понимаю, нравится ли мне это. — Тебе нравлюсь я, этого достаточно. — Продолжения разговора не будет? Извинения не нужны больше? — «За что прощать того, кто тверд в грехе?» — парень заставил себя приподняться на локте и вступить в новый раунд. Через темноту к нему пробились шокированные глаза. — Тебе есть что добавить? Не из обидного. — Да. Вот ты сказал про удар. И я понял, что не воспринимал тебя как партнёра. Даже потенциального. Пока не получил по лицу, — отодвинуться не позволила тяжёлая рука, обретшая силу и державшая теперь за лопатки. — Раньше ты, ну, ходил мимо и ходил. Благо, проблем не доставлял, — повисла тишина, которую нарушил смех Антона. Второй вцепился пальцами в футболку, весёлость не поддержав. — Чего смешного? У меня на эту мысль ушло двадцать часов. — Помечу себе на будущее, что насилие работает лучше, чем казалось. — Мы же превратимся в «Бойцовский клуб». — Хорошая книга, кстати, — он перехватил руку, направлявшуюся к шее, и огладил пальцем рваные, покрывшиеся корками раны на чужих костяшках. Они вот уже год жили в режиме постоянного рукоприкладства. Ничего нового. — Хорошая. А я пропустил момент, когда захотел с тобой говорить. — Поздравляю, — перенеся ногу через Арсения, молодой человек оказался сверху и скинул на пол свой единственный элемент одежды, — но говорить мы сейчас не будем. Второй сдался. Наверх рванули так стремительно, что не столько поцеловали, сколько ударились в губы. Запястья обхватили одной рукой и сцепили у поясницы, вынуждая, потеряв опору, грудью упасть вперёд. Стоило телу заныть от знакомой боли проникновения, мозг Антона дал сбой и выплеснул в кровь коктейль из неодолимой нежности и агрессивной жажды власти. Вырвавшись из «наручников», он за горло впечатал партнёра в кровать, принялся двигаться сам — так, будто организм не устал за сутки ходьбы. Ему рычали прямо в лёгкие, толком не вырываясь. Мужчину нельзя было назвать покорным, а всё же тот соглашался иногда подчиняться, этим почему-то лишь укрепляя свою власть. Парень набирал темп, вдыхая чужой хрип вместе с воздухом, пока правая нога не выстрелила в него болезненной судорогой. Он согнулся пополам, беспомощно прижавшись к груди под собой, и вскрикнул. Его тут же покинули и переложили на бок. — Тише-тише, сейчас отпустит, — мышцы принялись разминать, второй рукой прижимая к себе. Язык крика любимый человек понимал лучше. И готов был помогать, когда точно понимал, как исправить ситуацию. А как всё исправлять, если проблема лежала не на поверхности, но в них самих? — Арс, я не хочу с тобой ругаться больше. По мелочам — ради бога, но не из-за капитальных установок. Не из-за того, что ты опять меня гонишь, а я опять пытаюсь понять, почему. Тебе же тоже это надоело? — «Что ж вы думаете, со мной легче, чем с флейтой?» — зашептали в ухо, не переставая ощупывать икру и бедро. — «Объявите меня каким угодно инструментом, вы можете расстроить меня, но играть на мне нельзя». — Да не пытается никто на тебе играть, принц Датский. Только договориться. — Сначала «злобный ёж», потом «принц Датский», — тот усмехнулся. — Ты б определился. Хотя радует, что «Гамлета» я распознал в твоей фразе. Сначала не был уверен… — Молодец. Но тему не переводи. Шекспиру уже всё равно, цитируем ли мы его по памяти, а вот моя нервная система хотела бы конкретики. Либо объясни, зачем отталкиваешь, либо прекрати. Ноге полегчало, спасибо. — Разве кто-то отталкивает? — его прижали крепче. Вместо смешка вырвался грустный выдох. Заскользив сухой ладонью от щиколотки до ягодицы, Арсений добрался до тазовой косточки и притянул к себе. Самое яркое «не могу оторваться от тебя» столкнулось с тем, что прозвучало потом, и потеряло логику. — Брось меня сам. Сделай одолжение. Прямым текстом отпустить не смогу. — Так и не надо. Прекрати уже, сколько можно? — Пока ты не поймёшь, — мужчина говорил ровно, будто читал с листа, однако всё равно казался непривычно эмоциональным. Антон заранее верил в правдивость всего, что ему собирались сказать. — Я же уничтожу тебя. Или обоих. Это не отношения, а камера пыток. Думаешь, у меня просто так нет семьи? Думаешь, не было прецедентов? Последний партнёр, который не стал уходить, покончил с собой, напоследок донеся на меня в полицию. Вот, до чего я довожу людей, — косточку небольно царапнули. — На которых мне не плевать. «Видишь, не сложно же? Вполне умеешь выдавать причины при желании». Парень поравнялся с чужим лицом, чтобы собеседник разглядел его улыбку. Разглядел — и удивился. — «Не плевать» — это хорошо. Про «уничтожить» …ну, попробуй. Вместе посмеёмся над успехами. Хочешь — давай. Самому интересно, до какого состояния меня можно довести. А семья у тебя есть: два неродных ребёнка, Эд и Катя, Серёжа, который, уверен, ещё вернётся, и я в любой роли. Кстати, спасибо, что наконец обозначил факт отношений. — Ты не слышишь, что тебе говорят. — Ага. Учусь у лучших. Ценю попытку себя спасти, но ещё раз заикнешься о подобном — я превращу твоё прекрасное лицо в фарш и не извинюсь. Уважай моё решение влезать в это дерьмо, как уважают твоё решение проверять мои нервы на прочность. — Только вот ты при этом ненавидишь меня. Вполне за дело. Но зачем каждый раз возвращаться? — Знаешь выражение «держи друзей близко, а врагов — ещё ближе»? — Так я твой враг? — с ним переплели ноги, врастая в кожу. Оказалось, с холодной головой проще не только драться, но и беседовать, не сводя всё в ссору. Если бы что-то из прозвучавшего кинули в душу сутки назад, боль действительно бы уничтожила. Сейчас же внутри кипело столько нежности, что та не пропускала к сердцу происходящее, как доспех. Он не воспринимал чужие слова серьёзно в отличие от Арсения. Потому хихикнул: — Конечно. Главный антагонист истории. — Да поговори со мной нормально! — повысили голос. — Какой смысл? Бесполезное мероприятие, уже выяснили. Ты понимаешь мои фразы так, как удобнее, чтобы потом вывернуть всё против нас обоих, — второй распахнул губы, намереваясь парировать или осудить. Реплику остановил, больше убеждающий, чем чувственный, поцелуй. — Не считай себя хуже меня, лучше дай время вывалить дерьмо в ответ. — Я чего-то не знаю? — Скорее чего-то пока не замечаешь, — тишину разрезал неоднозначный выдох, вошедший в лёгкие. Рука с таза переместилась на поясницу, два обнажённых тела стали одним. — Вот ты сутки формулировал мысль про удар, а я думал про другое. — Делись выводами. Раз пошла такая пьянка. — Мы скорее убьём друг друга, чем расстанемся. Нравится тебе это или нет, принимаешь ли ты это — факт остаётся фактом, — сворованная у Макса фраза ощущалась как собственная. — Меня такой вариант устраивает. — Кто ещё из нас сумасшедший? — Ты. Судя по тому, что продолжаешь трепаться вместо секса. Я соскучился, слышал? Сколько раз надо повторить, чтобы… В плоть проникли пальцами, оборвав на полуслове, в шею вгрызлись зубами. Его не было нужды растягивать, мужчина лишь распалял кого-то из них, чтобы на очередном умоляющем стоне оскалиться: — Хотя бы с тем, что я сверху, ты не споришь? Или одной судороги мало? — Мало, — Антон впился в чужие лопатки ногтями, — дай мне ещё. Снова просить не пришлось. Той ночью оба уложили в голове как должное не высказанные прямо тезисы: «он почему-то боится за меня» и «он почему-то не боится меня». И в причинах копаться не стали. Хватит уже с них выяснений, ссор из-за прошлого и страха перед будущим. Молодой человек отдался нежности, Арсений — слабости, и они встретились посередине, причинив друг другу, вместо душевной боли, удовольствие.

***

Списав изменения в поведении на климат, мужчина следующие три недели не противился ласкам, откровенно высказываемым с детской жалостливостью желаниям, расточал на него прикосновения от мимолётных до требовательных. Потому проведённое на острове время ощущалось как медовый месяц двух влюблённых. К Антону выходили с самого утра, чтобы работать в солёных от воды объятиях, целовали без привычного напора и так тщательно подбирали формулировки, что ни одно обсуждение не скатилось к противостоянию. Они были вместе именно в том смысле, к которому парень стремился через года и километры. Были едины. Тот короткий период затишья до конца дней остался в памяти как лучший месяц за целую жизнь. Драка же, случившаяся перед отъездом, ничего не испортила — лишь расставила на места некоторые очевидные вещи. К нему, с рассвета не вылезавшему из бассейна, тогда вышли в деловом костюме и присели на корточки у бортика. — Мог и предупредить, что у нас планы, — протянул Антон. — Мы куда? — Я — по делам, ты — никуда, — улыбнулись в ответ. Протест погасили в зародыше: — Тебе явно не хочется уезжать. Так что плавай. До вылета времени полно. Вернусь через два с половиной часа. — А, может, ещё на денёк… — Вчера же должны были вернуться, ну. Он с самым несчастным выражением лица откинулся головой назад, нырнув спиной и обдав собеседника водой. Тот тихо рассмеялся и исчез за стеклянной дверью. Покидать райское место действительно не было желания. Не столько из-за прекрасных пейзажей, сколько из-за спокойствия, родившегося между ними. На попытку оттянуть отъезд вчера поддались и перенесли несколько запланированных встреч, а вот сегодня такой роскоши уже не было. Требовалось вернуться к делам, тихо надеясь, что перемирие продлится и в Москве. Арсений осветил присутствием бунгало без опоздания, поцеловал его, высыхавшего на солнце, в макушку вместо приветствия и исчез в ванной. Пожалуй, парень бы и не заметил чужое отсутствие, если бы второй не увёз с собой последнюю пачку сигарет из запасов. За ней он, собственно, и полез в кожаный портфель, где наткнулся на два увесистых пакта с белым порошком. Злость и непонимание смешались в одно. В зависимость мужчины Антон бы не поверил, если бы не месяц непривычного умиротворения, который списывался на обстановку и покорность перед его собственным странным поведением. С ним-то всё было понятно, а вот с другим… Из душа Арсения встретил удар по рёбрам, потом того прижали предплечьем к стене и нависли сверху: — Куда ты уезжал? Закашлявшийся допрашиваемый не сразу отдышался и обратил на него полный изумления взгляд. Перемену в обращении сложно было не поймать. Ответное действие не заставило себя ждать — кулак прилетел в живот, но не помог вернуть дистанцию. Ослеплённый эмоциями молодой человек даже не покачнулся. — Что с тобой случилось? — Куда ты, сука, сваливал? — повторил он громче, следом поменял положение руки, чтобы обнять пальцами любимую шею. Зашкаливавший пульс застучал под пальцами. — Да по работе. Ещё ничего… — И я на этой «работе» не был нужен, да? — Сказал же, тебе просто… — тот вдруг заметил, что слова не доходили до мозга и аргумент бы не приняли. Потому попытался оттолкнуть, однако безуспешно. — Отпусти меня, не то получишь ещё раз. Антон поймал запястье у своего бока и тоже прижал к стене. Правша потерял возможность сопротивляться. Его голос превратился в ядовитый плевок: — А кокос у тебя с собой просто так, правильно? Как сувенир? Голову не надо морочить. — Мне погонять дали. Успокойся, Малой, — голубые небеса, успевшие потемнеть, снова просияли, будто поняли причину происходящего. Левой ладонью его приобняли за талию. — Хочу отвезти тем, кто пробует новый товар. — Значит, это пробная поставка, а не личные запасы? — Я не до такой степени лицемер. — Не верю. Зрачки почему широкие? Он, находясь очень близко, периодически находил обычно узкие чёрные точки расширенными, но не придавал этому нужного значения. Теперь же увиденное неоспоримо доказывало его правоту. Влажные после ванной пальцы проскользнули под футболку, с губ обоих сорвалось неровное дыхание, уже не такое злое. — А у самого? — Со мной-то всё ясно, — огрызнулся парень, сжав горло сильнее. — Эй, придушишь. — За дело. — Просто реагирую на тебя. Отсюда и зрачки, — прошептали через силу. — Я чист. Пакеты запечатаны. Никаких веществ. Верь мне, ну. Воспользовавшись ослаблением хватки, второй потянулся за поцелуем, будто пытался превратить его агрессию в страсть. Антон поддавался, прогибаясь под любовью, пока не отпустил окончательно. Верить в ответные чувства оказалось ещё сложнее, чем в выданное объяснение, а всё ж он позволял себя целовать, отходя назад, к постели, на которую в итоге был откинут. — Серьёзно думаешь, что я мог подсесть? — хмыкнул Арсений, размещаясь между его ног и стягивая одежду. — Спрашивай сначала, а уже потом бей. В следующий раз. — Других вариантов не было. Бить тебя эффективнее, чем допрашивать мирно — проходили уже. — Больно, между прочим. Садист недоделанный. — Извиняться не стану. Сам виноват. — Где-то мы это уже слышали, — шею покрывали укусами, тихо шипя от царапин на спине. — Ты и правда не так от меня отличаешься. Такой же злобный ёж. — Заткнись уже, зараза, — парень подставился под выпуклую ширинку. Второй вдруг рассмеялся и встал, оставив его на матрасе. — Нам бы вещи собрать. Не то опоздаем. — Самолёт частный, может и подождать, — перехватив оба запястья, повалил мужчину обратно на себя и оскалился. — А вот я не подожду. — Не успеваю за тем, как быстро ты переключаешься. — Просто выеби это из меня, пока мы не вернулись к насилию. Или боль тебе нравится больше? — с рычанием от него попытались отлепиться, когда он расстегнул чужую ширинку и обхватил колом стоявший орган. — Нет, точно лицемер. Мразь и лицемер. — Сомнительная тактика флирта, — цокнул Арсений. — Твоя. — Да ты весь — мой, — улыбка заменила ему признание. Второй устало выдохнул. — Ладно, убедительно. В него проникли на сухую, словно решили наказать за всплеск эмоций. А он и не был против, хотя особо не винил себя за резкость — в ней партнёры оказались на одном уровне. Собираться в ускоренном темпе им не пришлось. Частный самолёт определённо имел преимущества.

***

Арсений уехал отдать специально обученным людям пробник вещества, прихваченного с Мальдив, и оставил его на самого себя. Встреча, как обычно, проходила на нейтральной территории: требовалось лишь обменяться контактами с новичками из Омска — ничего сложного, с чем не получилось бы справиться одному. После отдыха терпения в запасе имелось больше, чем прежде, оба в парне не сомневались. То была проба пера — примут ли Антона как самостоятельного персонажа, а не часть более могущественного барона. Как оказалось после второй же фразы — не приняли. Вряд ли коллеги планировали нападение заранее, скорее воспользовались возможностью. Молодой человек, имевший в магазине всего шесть патронов, пытался мирно успокоить восьмерых мужчин, а потом всё же полез в драку. Патроны закончились на четвёртом трупе, руки устали отбиваться — и тогда он побежал. Не признав поражение, лишь желая выбраться живым, возвратиться к тому, кто поделился с ним обязанностями. И кого Антон подвёл. Раньше, чем эта мысль прострелила мозг, вражеский снаряд прострелил левую икру и повалил его на землю. — Тебе не уйти, — крикнул незнакомец, выбежавший из склада за ним. «Мне нельзя умирать здесь. Меня ждут». Сдерживая скулёж, парень пополз к ближайшей машине, признав, что до своей добраться физически не сможет. Макс всего раз показывал ему, как завести двигатель без ключа, почти что мимоходом, а именно этот эпизод спас его от града пуль. Нападавшие ничего не оставили от окон и боковых зеркал, зато не попали по колёсам — угнанный транспорт нехотя помчал Антона прочь. Автоматическая коробка передач избавляла от нужды беспокоить раненную ногу, из которой всё текла и текла кровь, но менее больно не становилось. Ехать домой не было смысла, там всё равно никого не нашлось бы. Повернуть в сторону Арсения не позволила совесть — пришлось бы признать побег, неспособность справиться в одиночку, как-то при этом не расплакавшись, вспомнив про брошенную машину, важную больше для него, чем для напарника. Кровь не останавливалась, как и мысли. Забыв про поворотник, он поменял направление движения — ближе было до квартиры, куда последние два месяца его звали в гости друзья. Уж там-то с раной точно справятся. А пока — Антон выл в голос, пользуясь уединением в пустом салоне. Дима вовремя выбежал из подъезда и поймал его у капота за мгновение до падения. — Ты не сказал, отверстие сквозное? — продолжил тот начатый в машине телефонный разговор. — Катя дома? — выдавил он, на что получил кивок. — Прости, что я обременяю… — Тох, — перебили строго, — пуля вышла? Ты в крови, не видно же, а мне надо понять, как действовать. — Вышла. Силы тоже, — как бы подтверждая его слова, организм ослаб и попробовал сложиться кучей костей в лифте. — Не падай, прошу, иначе я тебя не донесу. Держись, почти добрались. Парень крепче вцепился в плечо друга, а уже в прихожей, помахав младшей сестре, всё же потерял сознание. Очнулся через пару минут на кухонном столе от укола в бедро и наткнулся, приподнявшись, на узкие карие глаза медсестры. — Анестезия, — улыбнулась та. — У вас дома операционная? — попытка пошутить про белый цвет стен на чужой кухне не избавил от неприятного ощущения. Дыру в мышце принялись протирать ватным тампоном, зажатым в специальных тисках. — Не, правда, откуда… — Братан, — окликнули из угла. Дима натягивал голубые перчатки, — мы все знали, что ты приедешь к нам в случае ранения. Это был вопрос времени, чему тут удивляться? Пара действительно выглядела неестественно спокойной. Рядом с ним находились профессионалы своего дела, сердце наполнилось нежностью: — Вы святые люди. — Ляг обратно, богохульник, — Катя откинула его на столешницу, на что получила смешок от старшего медика. — Милая, мы его спасаем, а не добиваем. Давай аккуратнее, пригодится ещё. — Знаю-знаю. Иглы готовы, отверстие обработано. Что-то от меня ещё или чай? — Или чай, — кивнул друг, — спасибо, — того мимоходом поцеловали в щёку и отвлеклись на чайник. — Простите за беспокойство, ребят. Мне очень неловко, что пришлось… — Замолкни, мешаешь, — врач воткнул в него закруглённую иголку. Боли не последовало. Антон чувствовал производимые манипуляции так, словно нога перестала ему принадлежать. После очередного стежка второй молодой мужчина поднял голову. — Лучше расскажи, почему один приполз, где Сергеевич? — Я ему ещё не… — Кстати, о дьяволе, — перебив, рассмеялась вдруг сестра, потом показала обоим парням его телефон, который вибрировал и мигал с экрана упомянутым именем. — Сам поговоришь или лучше мне? — Давай сюда, — проглотив волну разочарования в себе, он принял звонок. — Арс, привет. — Где ты? — прогремел абонент, не давший толком ничего сказать. — Уехал. Там… — Знаю, перестрелка. Где ты в данный момент? Антон оглядел помещение, одновременно гудевшее действиями и замершее в ожидании. На той кухне Арсения боялись все, кроме него, хотя и ему стоило. — С Димой. Меня зашивают. — Ранен?! — собеседник окончательно сорвался на крик. — Скинь адрес! — Не надо, я… — Малой, скинь мне блядский адрес. Скоро буду. Трубку бросили, парень поморщился: «И почему меня все затыкают сегодня…». Меньше всего тогда хотелось искать в себе силы отбиваться от ожидаемых нападок и оправдываться. Нечего ему было сказать — не справился и всё. Виноват, сожалеет, не добивайте только. А ведь любимый мог и наверняка стал бы. Тишина, нарушаемая звоном медицинских инструментов и бурлением кипятка, наполнилась сочувствием, которым остальные не спешили тревожить вслух. Мужчина, находившийся минимум в часе езды, позвонил ещё раз через пятнадцать минут — рявкнуть из динамика требование спуститься. Антон, ещё не до конца контролировавший левую ногу, под двумя изумлёнными взглядами покорно спустился на пол со стола и вдоль стены поковылял на выход. — Ты в своём уме? — сестра кинулась следом. — Вернись на место сейчас же. Швы разъедутся. Он улыбнулся со всей доступной нежностью, но покачал головой: — Проще выйти, чем объяснить Арсу, почему не могу. Себе дороже, поверьте. Спасибо вам обоим. — Я помогу, — у плеча вырос понимающий друг, обхватил его талию, помогая держаться. Катя вздохнула, затем пошла открывать перед ними двери. Так втроём из подъезда и вывалились, во дворе как раз взвизгнули тормоза. Почти два метра концентрированного гнева вышли из вишнёвой машины, обдали равнодушием, как холодной водой, остальных двоих и сфокусировались на нём. Чужие глаза спустились к перевязке и широко распахнулись. Потом Арсений вздрогнул, круто развернулся на отошедшую в сторону младшенькую. — Очкарик, Малого — в салон. И дуй обратно в квартиру, — принялся командовать тот. Очков на Диме не было уже много лет, но говоривший этого будто не заметил, считав старый образ вместо нового. — Малой, на пассажирское и не высовывайся. А ты, — тонкий палец упёрся в девичью грудь так, словно намеревался проткнуть, — будь добра объясниться. Через закрытые окна автомобиля не было слышно крика, но Антон буквально видел громкость любимого голоса, которую стоически выдерживала Катя. Почему мужчина вообще злился на горничную — загадка. Тот указывал на многоэтажку, потом на автомобиль, следом — на себя, и всё кричал, пока родственная привязанность в парне не перевесила непонимание. Он приоткрыл дверь и высунулся на воздух: — Тебе меня мало для наездов? Оставь её в покое. От фразы отмахнулись сразу двое. Арсений продолжил за что-то отчитывать, пока девушка, до этого смиренно молчавшая, не повысила голос в ответ, подавшись вперёд. Та пихнула работодателя в живот и сказала всего четыре слова, судя по губам. Короткие, нечёткие четыре слова, заставившие агрессора отшатнуться совсем и, сплюнув на асфальт, сесть за руль. Ему не спешили что-то пересказывать, лишь прерывисто дышали, оскалившись, будто «сушили зубы», и достали пачку с табаком. Дым наполнил салон, водитель тронулся с места и приоткрыл окно, в которое проник летний воздух. Антон смотрел, видел, но не понимал. «Боль, — вертелось в голове. — Она сделала тебе больно. Как? Нет, скорее, почему она вообще это может?», а наружу вопрос всё же не выходил. Они ехали в напряженной тишине. На пятой сигарете второй остыл достаточно, чтобы суметь говорить без обвинительной интонации: — Что пошло не так? — Меня приняли не все, — отозвался он тихо, присоединяясь к курению, словно это бы спасло от стыда. — Решили побунтовать. — Ясно. Разберусь. — Не надо, лучше я… — Ты, — оборвав намерение на середине, на него указали сигаретой, — сидишь дома. Пока рана не затянется. Фильмы смотришь, таблицы сводишь, готовишь еду. Остальное решу сам. Молодой человек сник, признав неспособность что-то изменить. Пожалуй, если бы второй не просто выпускал слова изо рта, а швырялся ими или орал, стало бы легче. Но его не отчитывали, как Катю, тогда как облажался именно он. — Прости. Извинение, вырвавшееся шепотом, пропустили мимо ушей за ненадобностью. Мужчина выкинул бычок и нахмурился, не отрывая взгляд от дороги: — Почему не позвонил? Почему направился к ним, а не ко мне? Ещё и раненный. — Ты был занят. — Недостаточно, чтобы не приехать, — огрызнулись тихо, потом дёрнули плечом. — Как видишь. — Не знаю, зачем было заявляться. До дома бы я вполне добрался. Такси — удобная штука. Попытку выползти из чувства вины снова проигнорировали, зато сосредоточились на более важной детали. Развернувшись на него, Арсений воткнулся зрачками сразу в мозг, минуя глаза: — Что с тачкой? — Угнал чужую, до которой бежать было ближе. Свою пришлось бросить. Ставлю лимон, что её уже сожгли, — скорбь по железному товарищу покрыла корочкой сердце. Антон улёгся на окно и обнял себя за локти, прячась от голубых ястребов, его клевавших. А пару минут спустя проговорил скорее для себя или Максима, которого в сознании не было: — Даже машину не сберёг или не похоронил нормально. Фразу поняли именно так, как следовало. Краем глаза он заметил, что лицо водителя расслабилось, следом — вытянулось. Его тронули за руку, отвлекая от городского пейзажа: — Тебя не было на церемонии по… — имя повисло в воздухе. Говоривший вспомнил обсуждение месячной давности и выбрал синоним, — другу тому? — Нет. Я узнал о его смерти с опозданием на шесть или семь лет. Даже не в курсе, где могила находится, и отпели ли его нормально. Всё же грешник. Дима лучше разбирается, как это делают. — Если было, кому, значит, отпели, — задумчиво сказали сбоку, прикосновение исчезло. Тема себя исчерпала, оба смолкли, молодой человек вернул внимание на зелёные улицы. Москва летом казалась не менее яркой, чем курорт, с которого они недавно прилетели. А, может, дело опять было в компании. Через несколько километров Арсений, периодически отвлекавшийся на телефон, вздохнул: — На месте её нет, — на изгиб брови ответили цоканьем. — Машины нет, говорю. Видимо, угнали. В полицию, своим, описание я скинул. Теперь можем только ждать. — Не думаю, что в этом есть смысл, — откликнулся он обречённо. Вместо поддержки над пострадавшей ногой зависла покрытая синими венами рука, которую парень притянул ближе и уложил на бедро. — Лечи, — «Так же боги работают? Или мне сначала помолиться?» Ему улыбнулись уголком рта, тепло от прикосновения растеклось по коже даже через ткань. Снова воцарилась тишина, пока его нервы вдруг не хрустнули. — Почему ты не злишься? Или я не вижу? — Тебе и без этого плохо. Не хочу добивать без нужды. «Мы всё же услышали друг друга в тот раз? Что ж…» — продолжение фразы прозвучало уже вслух: — Спасибо. И что примчался — тоже. Хотя не стоило. Собеседник недовольно поморщился и сжал пальцы так, словно пытался удержать: — Придурок, а. Если ты не хочешь меня дёргать лишний раз, то заканчивай. Звони, если требуюсь. Меня скорее взбесит твоя перебинтованная нога. Чем четыре трупа и сорвавшийся договор. Это ясно? Слов хватит или вторую икру прострелить? Хмыкнув, Антон ласково огладил тыльную сторону чужой ладони. И так увлёкся, что не заметил, как возникшая мысль сорвалась с языка: — А если всегда требуешься? — Мы, вроде, уехали с острова, — рассмеялся Арсений до того спокойно, будто сказанное не прозвучало чересчур слащаво. — Но ты всё ещё котёнок. Значит, климат не виноват? «Если ещё раз назовёшь котёнком, я закончусь как личность прямо здесь. И избавляться от трупа будешь уже сам. Или, того хуже, сорвусь и начну говорить слишком откровенно. В этом случае труп тоже появится. Никаких других опций. Так что сжалься, господи». На поиск подходящего объяснения ушло много времени, но, кроме жалобного возмущения, внутри ничего не нашлось. Потому он просто ответил прозвищем на прозвище: — А ты ёж. Колючий, громко топающий ножками и… — Злобный, да, — ничуть не обидевшись, с ним переплели пальцы. — Теперь замолчи, не трать силы. И так бледный до жути. Поспи лучше. — Мне до дома доковылять надо как-то, — проворчал парень, однако начал устраиваться удобнее. — Спи, донесу. Может, оба и правда услышали друг друга. Может, равновесие прилетело с Мальдив вместе с ними, как смогла, например, его нежность. Тёплая сухая рука давала лечебное спокойствие. Как и весь остальной Арсений, за час проявивший больше понимания и терпения, чем за прошедший год. Нога не болела. Сердце ликовало.