Пуговицы

Рано или поздно её должна была накрыть истерика. Всё невысказанное, неотплаченное, неотомщённое взяло верх над Девой в самый неподходящий момент — когда Гюльджемаль пришёл к ней, чтобы объявить о своём великодушном решении. Но он успел сказать ей только «Выходи» и попытался взять за локоть, чтобы уже по дороге наверх объяснить про отдельную комнату для гостей, — Дева набросилась на него. Набросилась как дикая кошка на матёрую, но всё равно уступающую ей по силе мышь. Гюльджемаль внутренне сжался, ожидая то ли очередной колющий предмет в грудь, то ли сразу булыжник в голову — кто знает, что смогла передать ей Зафер Пехливан? Но Дева использовала только свои кулаки, и этот опрометчивый ход доказывал, что к атаке она не готовилась, просто действовала под натиском эмоций. Он никак не мог привыкнуть к женскому коварству как какой-то константе в своей жизни. Сейчас Гюльджемаль жалел, что позволил Деве поговорить с матерью. Судя по тем обвинениям, что бросала девушка ему в лицо, госпожа Зафер приписала нелюбимому сыну все смертные грехи этого мира. — Ты убил моего жениха, ты сжёг мой дом!.. Давай, забери всё, но отпусти меня! Верни мне хотя бы свободу! Пока он стоял, загружая новую информацию в черепную коробку, Дева, шмыгая носом, принялась расстегивать пуговицы своего красного платья. Если бы Гюльджемаль сразу понял её намерения, то остановил бы гораздо раньше. Конечно, остановил бы! Ну, разумеется, остановил… Однако, к несчастью, он очнулся, когда было слишком поздно. Расстегнув пуговицы до пояса, Дева стала стягивать с плеча огненно-красную ткань. Так наивно, так просто, с отчаянием обречённого предлагала она себя в обмен на ключи от темницы Гюльджемаля. Он опешил, на какую-то секунду вообще лишился дара речи. Его взгляд против воли скользнул вверх. Даже в таком шоковом состоянии Гюльджемаль не мог позволить себе смотреть на обнажённую девушку, которую держал здесь против её воли. С болезненной отчетливостью он понял, что Дева, едва не отрывая пуговицы от ткани, хоть и смотрела ему в лицо, но взгляд её уходил мимо. На самом деле сейчас она была где-то далеко, не с ним. Нужно было остановить это безумие. Набравшись смелости, Гюльджемаль протянул руку, чтобы перехватить её ладонь. Он постарался вложить в это прикосновение всю свою уверенность, которой в действительности оставалось не так уж много. В этот момент у Девы словно выключили зажигание, в пальцах не осталось сил, плечи безвольно поникли, а глаза… Глаза её, такие прекрасные, но испуганные, подёрнутые пеленой слёз, стыдливо смотрели вниз. Он едва выдерживал этот душераздирающий взгляд в пол. Чувство вины жгло изнутри. Это он, Гюльджемаль, стал причиной того, что происходило сейчас. Где-то глубоко-глубоко, в самом тёмном уголке его души, зажглось желание, неприятно разочаровав. Уж он-то думал, что за столько лет смирения плоти и духа его уже ничем не проймёшь… Дева даже не думала делать что-то, чтобы прикрыть наготу. Она стояла, потухшая, вверяя всю себя воле своего тюремщика. Что же он будет делать? Тот же вопрос занимал и самого Гюльджемаля. Как бы поступил он — настоящий? Если бы над ним не довлела ответственность за Деву перед домашними, если бы он не был связан моральными принципами, если бы никто и никогда не узнал о том, что случилось с девушкой в красном платье, заточённой в его темницу? Как? Он почувствовал напряжение стиснутых зубов, сведённых скул, и постарался дышать ровно. Взгляд Гюльджемаля стал тяжёлый, жёсткий — он злился, злился в первую очередь на себя, на свою слабость, пусть о ней и не знала ни одна живая душа, но он-то! Он-то знал о себе всё. Он провёл двадцать пять лет наедине с собой и потратил это время с пользой, тщательно изучив малейшие изъяны своей сущности. Нет. Несмотря ни на что, Гюльджемаль не смог бы воспользоваться столь щедрым предложением госпожи Девы. Просто потому что это означало потерять её навсегда. Не просто упасть в глазах, перестать быть мужчиной, сравняться для неё с кучей навоза, сваленного под забором… Он бы умер для неё. Буквально умер. Прекратил бы своё существование. А обычные люди, как известно, не обладают способностью к воскрешению. Не отрывая взгляда от лица Девы, Гюльджемаль протянул руку к её обнажённому плечу. Только бы не притронуться к коже, только бы не притронуться! Он аккуратно взялся за приспущенную ткань платья и натянул на плечо. Этого оказалось слишком мало, недостаточно, чтобы ослепляющая нагота Девы перестала существовать где-то даже за пределами его видимости. Взгляд карих глаз обжёг его удивлением, и Гюльджемаль бы соврал, если сказал, что это не задело его гордость. Какие ещё выводы о нём сделала эта девушка? Непослушные, плохо сгибающиеся от напряжения пальцы потянулись к мелким деревянным пуговицам на платье. Проклятое текстильное изделие! Сжечь его мало! Он же сам, своими руками купил его совсем недавно… и что? Чем эта тряпка ему отплатила? Нехотя, словно в замедленной съёмке, пуговицы проскакивали в узкие петли, предназначенные для них. Поняв, что Гюльджемаль одевает её, Дева отвернулась, и горькие слёзы стыда покатились по её щекам. «Не надо, девочка, — думал он. — Не надо плакать. Я не заслуживаю ни капли из этих слёз». Он даже не имел права вытереть их. Он не мог претендовать ни на что, что касалось этой девушки. Только вот так, неуклюже, робко попытаться вернуть её платье в прежнее состояние. Словно эти можно было сделать. Словно можно склеить разбитую вазу. Словно можно вернуть выплаканные слёзы обратно. Словно можно вытравить увиденное из его памяти. — Ты больше не будешь оставаться здесь, — только и смог проговорить он, а затем стремительно вышел прочь.