tactus

Опершись на ограждение из витиеватых железных прутьев, Кислов тяжело выдыхает сигаретный дым, который лентой струится из его приоткрытого рта. Пальцы мерзнут от дуновения прохладного ветра, он в одной только футболке, почти что перегибается и вот-вот сиганет вниз с этого балкона, насквозь прокуренного другими — очень на него похожими — подростками. Ссутулившись, устремляет взгляд на чьи-то припаркованные машины; на женщину, придерживающую свою собачку за поводок; на пустеющие детские качели, горки и песочницу. Ваня хотел бы быть беззаботным ребенком. Они тревожатся только из-за некупленной машинки или потерянного молочного зуба, а у него — вагон и тележка тинейджерских проблем. Дверь приоткрывается со скрипом, тяжелыми шагами через порог перешагивает кто-то. Посаженным голосом улавливает момент, когда ветер стихает на секунду, и шепчет волнительное: — Вань. И Кислову бы не оборачиваться, проклясть этого уебка несколько раз (вслух), прохрустеть чем-нибудь показушно, чтобы дошло наконец, что ему тут ни капли не рады, но Ваня лишь сдержанно молчит. Может, небрежно фыркает и хмурит брови, но стоит спиной к зашедшему, поэтому это остается неувиденным. — Пожалуйста? — снова этот шепот с нотками какой-то липкой нежности, вежливости. Ваня такое не любит. Ненавидит. — Хэнк, съебись отсюда нахуй, а? Дай вечер нормально провести, — нос задирает ввысь и теперь глядит на бледный полумесяц. Подносит зажженную палочку, смыкает губы, глубоко (несколько это позволяют уничтоженные легкие) вдыхает, а затем слишком громко (даже для себя) шмыгает. Сопли ебаные из ноздри левой текут, но он не болеет. Наверное, нужно было захватить что-нибудь из верхней одежды все же. — Ты простыл. — А ты иди нахуй! В мамочки, что ли, заделался? — оборачивается на сто восемьдесят и видит обеспокоенное, виноватое лицо напротив, и горло сдавливает что-то без обличия, но явно ощутимое физически. Может, это жалость, вызванная дружеской любовью из прошлого. А может, Ване просто к Хенкину притянуться хочется (да так, чтобы не отлепиться никогда больше), обнять крепко и носом воткнуться в местечко в области изгиба шеи. Он не знает. Он потерялся. — Мы можем не обсуждать ту ситуацию, если ты хочешь. Просто постарайся простить, пожалуйста. Я не хочу вот так. — Как? — ухмыляется. — Терять тебя не хочу, слышишь? — неосознанно делает шаг вперед, становясь чуть ближе, отчего Ване в миг становится некомфортно. — А если я этого хочу? Че, если ты мне нахуй не упал? — клонит голову вбок и продолжает в открытую-таки насмехаться. — И отойди подальше, блять. Хэнк почти что замирает. То ли от просьбы не приближаться, то ли от новости из уст друга, которая, казалось бы, была не совсем похожа на шутку. А Кисе похуй, Киса перебрасывает бычок через ограду: тот падает прямиком в лужу и намокает. — Правда? — он на пару секунд подвисает от заданного вопроса. От интонации, вложенной в эту реплику. — Я не знаю, — собственный голос звучит неуверенно, подводя тем самым настолько, что Кислов сам себя материт. Он попросту не желает, чтобы кто-то его такого слышал. Воцаряется гробовая тишина, и могильный холод пробирается под Ванину футболку. Он вздрагивает и сразу же глазами утыкается в носки кроссовок, поскольку не хочет, чтобы Боря проявлял свою заботу прямо сейчас. Может, как-нибудь в другой раз обязательно, если он вообще будет. Если Кислов своей выебистостью все не поломал окончательно между ними. Какая-то песня, доносящаяся из комнаты, напоминает Кислову его любимую группу, но чего-то похожего в своих аудиозаписях он не припоминает. Возможно, игнорировал существование этого трека, поскольку такое он обычно не слушает.

Ты можешь всегда вернуться домой,

Но ты сейчас здесь, я рядом с тобой.

Боря чувствует себя робеющим младшеклассником перед девушкой из одиннадцатого, которой он решил признаться в чувствах на четырнадцатое февраля. Но по-другому почему-то не получается. Тупит взгляд, заламывает пальцы, затем копается в собственных волосах и чего-то упорно выжидает. Надеется, возможно. — Вот че сопли ты разводишь, а? Не беси меня, блять. — Я просто не понимаю, что должен сделать, чтобы ты простил. — На колени встать и отсосать мне. Сможешь? — с агрессивным напором. — Вань, — Боря снова осторожничает. Ему бы посмелее быть, да бывшему, получается, другу в нос пиздануть разочек, дабы на место поставить, но держится ведь. Терпит. — Иди ты нахуй, — Кислов внезапно начинает шептать. Вбок уводит взгляд, рассматривает стену оценивающе, словно вместо отколупывающейся краски там должно быть что-то иное. Он просто избегает, потому что помириться с Хэнком — слишком просто, а Ваня без сопутствующих по жизни подвохов существовать в целом не привык. Ветер путает его и без того переплетенные между собой шоколадные кудряшки, старается заполнить своим свистом нелепую тишину между парнями. Хенкин выглядит потерянным, когда Ваня цепляется за него краешком глаза. Невыносимое зрелище. — Да блять, — выдыхает муторно и шагает вперед, руки вытягивая для крепких объятий. Прижимает Борю к себе, макушку на чужое плечо укладывает. Чересчур нервно дышит. Чувствует аккуратное прикосновение пальцев на заостренных плечах, а затем теплые ладони на лопатках. Свои же кладет на чужую поясницу и подталкивает двигаться, как маятник: туда-сюда, туда-сюда. И Боря действительно шевелится сонаправленно его рукам, поддается, словно кукла тряпичная. Кислов ухмыляется тому, какие они все-таки долбоебы. Покачиваются влево, затем вправо, затем начинают кружиться вокруг своей оси, и Ваня не решается поднимать ни головы, ни глаз. Хенкин теплым дыханием забирается в его беспорядочные волосы. А еще в его объятиях очень согревающе. — Я думаю, это можно счесть за прощение, — выдавливает из себя хоть что-нибудь, дабы стереть всевозможные недопонимания, но будь его воля — молчал бы и дальше. — «Прощение» или «прощание»? — улавливает характерный Борин смешок и несильно щипает за правый бок. — Долбоеб, я тебя сейчас сброшу отсюда нахуй, — поднимает голову из-за затекшей шеи и злостно смотрит в глаза напротив. А там только какое-то детское озорство и искренность плещутся, отчего Ване лишь улыбаться хочется. Еще очень хочется Хэнка почаще улыбчивым видеть, поэтому он своими обветренными губами грубо припечатывается к чужим — влажным и нежным. Таким образом своеобразно собственную проявляющуюся улыбку накладывает на чужую, как бы увеличивая в два раза, чтобы Хенкин почаще веселился. Этого же должно хватить, верно? Кислов думает, что для профилактики стоит почаще липнуть к Бориным губам, а для надежности — касаться его языка своим, передавая на кончике весь тот азарт и легкомыслие, которых в Ване пруд пруди, чтобы Хэнк так сильно не зажимался и не ходил с угрюмым ебалом семь дней в неделю. Боря же, в свою очередь, думает, что по итогу дня ему все-таки набьют ебало.