Аверс и реверс

      На следующий день после эпизода в подворотне, Гуань Шань испытал отменное дежавю, присев на заборчик… и его сэндвич вновь совершил полёт на асфальт от врезавшихся в него Цзяня и Чжаня. Мать-перемать! Не успел он высказать всё накопившееся, только пообещав всем скорую встречу с праотцами, как Хэ с совершенно зверской рожей принялся стаскивать с Цзяня штаны.       Тот верещал и отбивался, Мо мельком подумал, что у Хэ после вчерашнего окончательно крышу снесло, и он сейчас кого-нибудь изнасилует прямо на улице. И начать решил почему-то с лепшего кореша. Мо приготовился отползать в кусты. К счастью, тот удовлетворился, закинув штаны на дерево и смерив лежащих друг на друге вповалку друзей взглядом, от которого стыла кровь в жилах. Некстати вспомнились его угрозы про рот и проволоку. Теперь в это отчего-то верилось всерьез.       И он даже не особо сопротивлялся, когда где-то во второй половине дня, стоя перед доской позора и читая про "подвиги" по наклеиванию на окно ответов на задачки шелухой от семечек, Хэ уже нарёк Гуань Шаня новым идиотским именем «Don`t Сlose Mountain», благодаря чему тот узнал, что с английским у Хэ всё в порядке, а вот с чувством юмора – так себе. К счастью, это странное прозвище к нему не прилипло, а вот ответное, которым он не преминул наградить мажора в ответ – chicken dick, пусть и лишенное какой-либо привязки к этимологии имени, а также зоологическим реалиям, зато по мнению самого Шаня, на редкость подходящее – осталось с ними надолго.       А потом случился день, которого лучше бы не было.       Мо задолбался. Этим летом жарища стояла просто убийственная, и никакого желания сидеть на занятиях не было. Он не утруждал себя попыткой учиться лучше. Не потому, что не мог, а потому, что не видел особого смысла.       Поиск хоть какого-то тихого места в школе, наполненной гулом и снующими туда-сюда учениками привел его к баскетбольной площадке, по краям которой росли деревья, дававшие какую-никакую тень. Скрепя сердце, пришлось купить в буфете бутылку воды: в горле капитально пересохло и настроение болталось где-то возле отметки «всех убью – один останусь». Пот катился градом, с его телом творилось что-то неладное, но думать об этом не хотелось. Всё равно денег на врачей не было от слова совсем. Оставалось надеяться, что всё это временно и пройдёт само собой.       Кого хотелось видеть сейчас меньше всего — так это окруженного щебечущей толпой девчонок Хэ, только что красовавшегося на площадке, гоняя мяч и забивая один данк за другим. И нет, он не пришел сюда смотреть. Просто тень, просто другого места не было. Но вот игра окончена, и серые глаза вновь зацепились, как впившийся под жабры крючок, по мере приближения натягивающий дрожащую леску. Подняться и свалить по-тихому вовремя просто не хватило энергии. Ну не подходи же ты, мудила, сил же нет на тебя и твои задвиги!       — Эй, почему ты постоянно пялишься на меня?       Тупые предъявы. Как будто сам не пялится и не липнет при любой возможности. Заебал.              — Тебе-то чё?       — Перестань так общаться… говори связно, — рука выхватила бутылку прямо из пальцев. Что ещё? Внутри ворочалось что-то похожее на отчаяние и разгорающуюся злость. Почему этот козёл просто не может оставить его в покое? Ещё и несёт лютую чушь, например, вот такую: — Слушай, не веди себя так, будто весь мир тебе что-то должен.       Он же сейчас прижмется своими блядскими губами к горлышку, из которого Шань только что пил! Потом нельзя будет сделать ни глотка, а денег на новую бутылку у него больше не было. Но тебе на это катастрофически похуй, да, мажор?!       — Стоять! — вспыхнувшая ярость придала сил. — Не вздумай пить мою воду!       — Я не возражаю, — не понимает. Нихера не понимает. Не въезжает. Не врубается. Идиот клинический!       — Да кто тебя спрашивал?! — градус ярости взвивается до солнечного ядра, сжигая усталость. — Не смей прикасаться к горлышку… Иначе пиздец тебе.       На лице напротив появляется это мерзкое выражение, с которым мажор обычно творит дичь, но уже всё равно. Губы Тяня кривит гадкая ухмылка.       — Ты не хочешь из-за того, что это непрямой поцелуй? Хахаха, это так по-детски. У тебя до сих пор не было опыта?       Ублюдок. Мразь. Смешно тебе? Грёбанный альфа, перед которым любая ноги раздвинет. Обида щедро плеснула в костёр гнева керосин. Какого хера, ещё и глумится.       — Пасть закрыл!       — Эй...       — Не беси меня! — он собирался продолжить, но жёсткое запястье неожиданно легло на шею, пальцы сжали под челюстью, как держат собак, и горячий язык ворвался в приоткрытый от такой запредельной наглости рот, губы вжались, не давая вздохнуть.       Мо почувствовал себя изнасилованным при всех. Его просто взяли походя, как вещь, чтобы через секунду выкинуть в мусорку. Из мгновенно покрасневших глаз брызнули слезы. К хуям этот мир, где он значит не больше использованной салфетки. К хуям этого урода, который делает, что хочет. К хуям… кажется, он что-то кричал, пытаясь ударить — бесполезно. Через секунду уже корчился на земле, прижатый нависающим альфой.       — Эй, ты же не по-настоящему разозлился…? Не воспринимай всё так серьезно. Никто не умер.       Лучше бы умер. Лучше бы он умер прямо сейчас, чем жить в этом дерьме. Мо отнял руки от горящего лица, на котором смешались слёзы, сопли и слюна, превратившись в мерзкую скользкую пленку, которую хотелось содрать вместе с кожей. Жалок. Он так жалок. Но даже так — нашел силы на хлесткий удар по потянувшейся руке.       — Не тронь! Сдохни, извращенец! Катись отсюда! Вали от меня подальше!       С каждым словом Тянь мрачнел, на его лице проступало что-то… осознание? Вина? Ха, не смешите. Этого просто не могло быть. Видимо, почудилось. В спину прилетело тихое:       — Я настолько тебе противен?       Ещё спрашивает? Чувства просто не умещались в слова, и удалось выдавить только предельно честное сейчас:       — Да. Убирайся. Сейчас же...

***

      Такого внутреннего разъеба Гуань Шань не испытывал, наверное, ни разу в жизни. Не думая о школьном расписании, да и вообще, о чем бы то ни было, он на автопилоте направился в сторону дома. Эмоциональная волна отхлынула, оставляя голое каменистое дно полного безразличия и апатии. Дома удалось кое-как успокоить маму, что в школе ничего не натворил, и ей не о чем беспокоиться. Впрочем, о школе теперь можно не беспокоиться вообще. Если он туда и вернется, то ненадолго.       Рухнув на кровать, Мо бездумно пялился в стену, пока взгляд не задел белую бумажку. Чёртова записка. В мусорку. Туда же, куда только что отправились остатки его самоуважения и надежды на хотя бы иллюзию нормальной жизни. У него ничего не было и ничего не будет. Сколько ни бейся, только башку разобьёшь о глухие кирпичные стены. Родился омегой — расслабься и получай, блядь, удовольствие, пока любой встречный засунет тебе что захочет и куда захочет.       Мамин голос прервал эту зацикленную карусель болезненных, впивающихся раскаленными иглами мыслей. Если приперся этот мудак, он просто… Что именно просто, Гуань Шань не знал, и проверять не пришлось.       Ше Ли. Самая неоднозначная и странная страница его и без того непростой жизни. О самом Ше мало что можно было сказать наверняка. Более скрытного, хитрого, жестокого и изворотливого типа Мо никогда не встречал. Вечно полуприкрытые золотистые глаза, прячущиеся за густой светлой чёлкой, смотрели на мир скучающим взглядом, словно всё происходящее для него уже не в первый раз, и успело порядком надоесть.       И от него ничем не пахло, кроме сигаретного дыма. Так, словно Змей, как его обычно звали, не существовал вообще. Для Гуань Шаня это было особенно странно, и создавалось ощущение неправильности, искажения, в котором и существовал для него Ли. Рядом с ним сама реальность плыла, ломалась, и становилось возможным то, на что он никогда не пошёл бы, оставаясь в объективном поле.       Кажется, у Змея отсутствовал не только запах, но и обычные человеческие эмоции, заменённые на какой-то суррогат. Даже когда Змей делал вид, что злится, как в тот раз, когда он в наказание проколол мочки ушей Мо тупой кнопкой, на самом деле он проводил один из своих бесконечных экспериментов, в которых люди были приравнены к подопытным крысам и вызывали скорее брезгливое любопытство, чем настоящий живой интерес.       Вот и сейчас, следуя за обтянутой черной футболкой спиной, Гуань Шань гадал, какой безумный опыт Ли задумал на этот раз с его участием. Всё оказалось до сюрреалистичного соответствующим его текущему состоянию. Словно вселенная услышала его и предложила выход… Вот только выходы из проблем для Гуань Шаня обычно становились входами в ещё худшие. Тем более, когда на горизонте маячила фигура Змея.       Впрочем, на этот раз озвученный вариант вылететь из школы, взяв на себя вину какого-то левого парня, выглядел беспроигрышным. Он только вчера видел, как мама перебирает пухлый конверт с неоплаченными счетами, и хмурится, трёт усталое лицо... обещанная сумма в тридцать тысяч позволит надолго забыть хотя бы про коммуналку. Вода и свет — такие простые вещи, но когда их могут в любой момент отключить за неуплату, учишься ценить это по-настоящему, не воспринимая, как само собой разумеющееся благо цивилизации.       Устроиться на полный день гораздо проще, чем как сейчас, держаться за место зубами, бояться ответить не так, посмотреть не так, только бы не выкинули. Мало кто из работодателей соглашается на возможные проблемы из-за школьников. И если их и берут, то жмутся заплатить лишний юань. Он и так проучился в старшей школе дольше, чем рассчитывал. Но теперь, после того, как ему в очередной раз указали на его место, каких-либо причин оставаться там не было.       Конечно, верить Змею — себе дороже, с ним никогда не бывает всё просто и прямо. Но он уверенно говорил о том, что готов даже взять его на работу в принадлежащий семье отель. Если Ли решил, что таким способом сможет заполучить обязанного ему лично работника — что ж, это могло служить достаточной причиной для условной честности. Всё равно падать ниже уже просто некуда. Пусть будет так. Он решил.       — Стоя-я-ять! Я не согласен! — вклинилась рядом возникшая из ниоткуда помеха, отдающая кровью и лилиями, сейчас нельзя было даже сказать, чем больше.       В нос Змея упёрся длинный палец с острым ногтем. Цзянь явно наслаждался происходящим.       — Что это ещё за мутное дельце? С тебя причитается за моё молчание.       Губ Ли коснулась ответная ухмылка.       — Цзянь И, верно?       — Именно, мистер, — ответом ему была брезгливая гримаса на подвижном, словно текучем, лице И. — А сам-то ты кто?       Впрочем, даже не дожидаясь ответа, Цзянь сорвался с места, без труда волоча за собой ещё и Шаня, ошалевшего от такого поворота событий.       —Ты чо творишь, утырок!       Цзянь на бегу только рассмеялся:       — Ну, это же Змей! Чувак, который, типа, держит в страхе всю школу! Я тоже, знаешь ли, боюсь.       Пиздит, как дышит, чудила.       — Не тащи меня!!       В подворотне Цзянь прислонился к стене, донельзя довольный своей выходкой. Впрочем, он тут же посерьезнел, сдвигая брови:       — Ты… не бросай учебу.       — Тебя это не касается! — ещё этот к нему не лез со своей никуда не впившейся добротой. Хотел бы помочь, дал бы миллион юаней, или уже не совался.       — Мы же друзьяшки! — снова это дебильное выражение! Мо почувствовал, как разбитые идиотским побегом обреченность и апатия окончательно отступают.       — Какой я тебе, к хренам собачим, друг, — вот ведь придурок. Не хватало ему только тёрок со Змеем. — Тот парень – плохой человек, не зли его.       Мо сомневался, что Цзянь его послушается, но его дело — предупредить, а дальше пусть сами гребутся, как знают. Не дети малые.

***

      Цзянь криво улыбнулся. Что бы там ни произошло у рыжика, он не даст его в обиду. Надо же, сам по уши в проблемах, а беспокоится о нём… добряк. От мыслей отвлекла смачная оплеуха, от которой голова мотнулась, рассыпая светлые пряди.       — На звонки не отвечаешь! Ломанулся куда-то, а?! — как ему нравилась вот эта грубая, часто болезненная, забота. Терпеть удары, пинки, и затрещины, сопровождаемые руганью, стало для И такой же частью жизни, как чистка зубов по утрам. Потому что это означало, что о нём думают. За него переживают. Он не безразличен вот настолько, чтобы касаться так яростно, реагировать, отвечать, и он упивался этим, как самым горько-сладким ядом, раз уж ничего другого на его долю у Чжаня Чженси не было.       А ещё у него была возможность рассказать обо всём, поделиться всем, чем угодно. Уж что-что, а уши СиСи всегда были в его полном распоряжении. От далеких дней, когда он держался за его ухо, засыпая, в детсадовском возрасте, и до сего момента, когда лил в эти уши всё, что хоть немного привлекало внимание.       И сейчас можно было по-полной насладиться совместным приключением, и заодно, если получится, помочь рыжику, который, похоже, сунул свою дурную голову прямиком в какой-то пиздец. А там, где дело касается Мо, просто обязан появиться на сцене и их непутёвый друг. Парни переглянулись.       — Хэ Тянь…