СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

— Она не будет с нами жить! — Жанин, перестань! Куда ей податься? Оскар выдвинул требования: он отпустил Мариус, но жить с ним остаётся Нера. Цыганка была категорически против, однако Энтони её переубедил. Отель закрыт для нас — сектанты не должны обитать за пределами общины. Ренны отпадают — два инвалида и близнецы. Прадесы отпадают — три инвалида. Баллеры — пять человек. Фейхтвангер — инвалид с ребёнком. Омаль — изгой. Безу — одиночки. Салливаны — дом мученика. Санторе — святое семейство. Церковь — храм пастора и Клетки для чужаков. Остаётся дом Тауншендов. — В Техас, к родителям! Я повторяю, Лоуренс, она не будет с нами жить! — Что ты начинаешь? Я тебе уже объяснил, что не люблю её, что тот поцелуй ничего не значит! Жанин, она — наша близкая подруга, мы не можем её бросить! Кто остался из поколения Капеллы? Финч? У него свои заботы. Ренны? Не смеши меня! Безу? Больше нет никаких Безу! У Мариус есть только мы! — Пустишь цыганку в нашу кровать — потеряешь меня. По договору Фронто живёт с нами. Я купил двуспальную кровать для себя и жены, а не для двух женщин. Слова Энтони: «Проблемы погонщиков — не мои проблемы». Это испытание… моё личное испытание. — Будешь с ней сама спать? Подложишь к Фронто? Жанин ударила меня по щеке: — Лучше бы покровитель избил её до смерти. — Бесчувственная… тебе всегда было плевать на других. Привыкла не замечать свои проблемы, так и на других тебе наплевать! — А-а-а… простите, — в сенцах появился Фронто в трусах и с перевязанными икрами. — Если хотите выяснять отношения, то идите к мертвецам на погост. Я же вас предупреждал, что хочу лечь спать сегодня пораньше, потому что от Поклонения ещё не отошёл. Вы специально так громко ругаетесь? — Твой отец — дебил! — Не смей такое говорить обо мне при сыне! — я замахнулся. — Ударишь меня, Лоуренс? Последуешь примеру старого друга? Ты в своём уме?! Как у тебя язык повернулся такое произнести? — Короче, я понял, буду спать в сарае с головой Бутурлини, — Фронто направился в коридор. — Стой, иди в чулан. Сын послушался меня и с закрытыми глазами поплёлся к себе в каморку. — Что ты вытворяешь, Жанин? — Ты себя со стороны не видишь! Она пылала яростью, надулась, как помидор. Жанин думала, что тридцать лет брака разрушит цыганка. — Почему ты мне не доверяешь? Я давал тебе хоть раз повод? Почему в жатве, когда чужаки видели нас втроём, я предпочёл иметь тебя, а не её? — Если бы ты хотел, то не позволил ей поцеловать. — Почему я тебя никогда не ревновал?! Почему я люблю тебя, а ты меня — нет?! Почему я так уверен в тебе, в то время как ты захлёбываешься пеной, когда речь заходит о Мариус? — Не, ну вы серьёзно? — шлёпая голыми стопами, из зала вышел Фронто. — Потому что ты всегда о ней думаешь. — Дура! Какая ты — дура! Я хлопнул дверью и понёсся к Альфи за самогоном. В доме Тауншендов нет алкоголя, потому что Жанин запрещала мне пить. По Саду бродили двое Прокажённых. От ручья исходил жуткий смрад. Мастерскую открыл Самир: — Дядя Лоуренс? — Папа уже спит? — Заснул, но скоро проснётся в туалет. Можете подождать. Лучше не трогать Альфи в момент стыда. — Самирчик, а у вас есть лишний самогон? — Вам большую или маленькую бутылочку? — Ма… маленькую. Мне достаточно маленькой. — Сейчас принесу. С корабля Баллеров слышались детский смех, хриплый гогот и топот по полу. Через две минуты девятилетний перс вынес мутный шкалик: — Папе сказать? — Пускай это останется нашим секретом. — Хорошо. Я скажу папе, что разбил бутылку, когда он спал. — Спасибо, красавчик. Я забрался в хлев Брутуса, где спала корова, и принялся пить. У мясника не будут искать пчеловода. Пахло молоком и сеном. Двор и скот Брутуса никогда не вонял дерьмом. — Скажи, что я прав, — корова выдохнула. — Она ведь ревнует меня. Неужели так всё прозрачно? Так видно, что я люблю Мариус? Стараюсь же не засматриваться. Кто виноват в том, что её подземное Святилище находится рядом с моими Туннелями? Не я ведь это придумал, а Энтони. Пастор фактически поставил нас в пару. Как перестать молиться на Кали Марию? М? Бонито? Я же не дурак, потому что разговариваю с коровой? — от маленького шкалика осталась половина. — Или хочешь сказать, что я уже пьяный? А я уже пьяный. А что это значит? Что Жанин не нравится, когда от меня пахнет спиртягой. Ты же умная, Бонито, — я потрепал спящую корову за ухо. — Омаль плохому тебя не научит. И как назло задница Брутуса в этот момент бабахнула, а так как стена дома находилась напротив нас, громкий звук оказался взрывом атомной бомбы. — Этому он тебя не учит, и правильно. Я допил шкалик и вылез из коровника. Нечего дышать алкоголем на невинное животное. Наверняка Жанин легла спать, и её слёзы пропитали подушку. А Мариус у себя дома с Нерой. Мы так и не решили вопрос с ночлегом сегодня. Оскар её выгнал, а личное приглашение она не получила. Я пьян и не хочу идти домой. Входная дверь открыта, вероятно, чтобы в любой момент убежать. Она сидела в сенцах в полной темноте и пила брусничную настойку. — Ларри? Я поднял Мариус со стула и стал целовать полные губы. Ты не осмелилась на такое вчера, а сегодня не сопротивлялась. Мариус запустила пальцы в волосы на затылке. В 1991-м году, в Овересте, в двухэтажном доме с фонтаном и лодочным сараем, измены не было, и сейчас нет желания повернуться спиной к жене. Но почему я целовал чужую жену? Почему так хорошо от запаха и вкуса брусничной настойки? Она опьяняла и поглощала. Я посадил её на стол и раздвинул ноги, Мариус расстегнула ширинку. Либо сейчас, либо никогда. Желаю этого мгновенно и понимаю, что всегда хотел. Я опустился и поцеловал то, что в юности принадлежало мне, а потом Оскару. Не знаю, как у них было с покровителем, не хочу и думать. Сейчас я делал с Мариус то, чего Жанин стыдилась и не понимала. Она подняла мою голову, обхватила ногами талию и притянула вплотную, а затем впустила в себя. Её ладони на лопатках, мои кулаки — на столе. Рубашка на спине мялась, платье раскрыло грудь. Я уткнулся носом в ложбинку и провёл языком, от чего Мариус запрокинула голову. Как в девятнадцать лет, так и в сорок девять. Я хотел быть глубоко, хотел вспомнить, что когда-то забыл. Мариус управляла мной, держась за ягодицы, а мои костяшки на кулаках натирались. Она не стонала, бархатно дышала на ухо, порой целуя в губы, порой перемещая руки на живот, где на правом боку спал крест с двумя перекладинами. Стол скрипел в ночной тишине. Оскар и Нера этого не слышали. Ещё несколько отрывистых движений, и я отпущу тебя, хоть и не держу. Мариус убрала в сторону густые волосы, чтобы мои пальцы скользнули по шраму на шее. Не заполню, не оскорблю, унижу себя, но не тебя. Правая ладонь стала мокрой. Целуя Мариус, я упал в её объятия. Она обжигала веки, виски и лоб губами. Молитвы услышаны Божеством. Хвала осыпана дарами. Когда я пришёл в дом Шиме, не сказал ни слова, и так же молча покинул его. Фронто сопел, Жанин не смыкала опухших глаз. — С завтрашнего дня Кали Мария живёт в доме Тауншендов и спит в этой кровати. Таково моё решение. Я засыпал, повернувшись к жене спиной, и слышал приглушённый плач. Жанин будет слушаться меня, потому что Бутурлини появился раньше, чем Бафомет.