Холод

Что может быть хуже холода? Хуже ледяного ветра, хлесткого и злого, кусающего раскрасневшиеся щеки и нос не может быть ничего. Такой холод бывает не только в самые худшие зимние дни, не только на улице, но и внутри. Где-то в глубине, куда прикосновениями не дотянуться. Неосязаемое нечто, зовущееся душой, этим скверным льдом обрастает напрочь, не реагирует на заботу, отвергает помощь и слова поддержки, обжигает безразличием и вызывает недоумение. По крайней мере у тех, кому это самое безразличие чуждо. Коля никогда не мог найти в его сердце ничего кроме отвратительного непробиваемого холода, не мог согреть своими вечно теплыми ладонями, горячим дыханием и мягкой заботой, еле заметной, потому что открыто проявлять ее было сродни самоубийству. Не к этому человеку. К нему вообще сложно было найти подход, а неловкий и неуверенный в себе Коля уже давно отчаялся, пытаясь пробиться сквозь глыбы льда внутри Миши. «Надеюсь, вы сможете подружиться!» — слова классного руководителя с тех пор как Миша пришёл в их класс, казались и кажутся невообразимо глупыми, опрометчивыми и необдуманными до сих пор. Не то чтобы протеже не уважал этого человека, наоборот, уважение к Анастасии было безграничным, неисчерпаемым, но эта фраза до сих пор заставляла давиться возмущением. Неоднократно Коля прокручивал эту фразу в голове, пытаясь понять, было ли это сказано хотя бы с каплей серьезности. Потому что, наблюдая за этим человеком, представить себе дружбу… нет, даже не дружбу, простой спокойный разговор без напряжения, он не мог, как бы ни старался. Здесь даже бесконечная вера в людей не спасала. «Подружиться? Анастасия Олеговн, вы серьезно? Он не понравился мне с первого взгляда». На самом деле, проблема заключалась даже не в этом. Несмотря на, казалось бы, простодушие и доверчивость Никитина — именно такое впечатление производил его вид. И все же, спустя пару месяцев совместной учёбы и тягуче-долгого количества времени, проведенного бок о бок на занятиях, плохое первое впечатление начало потихоньку забываться. Быть может, ничто не забыто, а просто очень хорошо спрятано. Это было начало нового кошмара. «Подружиться? Анастасия Олеговна, скажите, что это была ваша очередная глупая шутка?», — спустя пару месяцев Коля неожиданно и резко вернулся к разговору. В тот раз Анастасия накричала на него. Коля раз за разом вглядывался в черно-серые глаза с металлическим блеском и не понимал, как обладатель таких ужасно-пугающих глаз мог дружить. Никитин не понимал. Но пытался понять. Отчаянно пытался, неоднократно ходил по лезвию и пытался подобраться к разгадке, но раз за разом утыкался в ледяную корку, которой всё нутро Сергеевича было покрыто. Время все шло, и что-то действительно менялось. Медленно, почти неуловимо, со скрипом и нежеланием изменения признавать. С обеих сторон. Несмотря на тщательные попытки сохранить видимость всепоглощающего недоверия, она утихла. Ее больше не было. Он не понял, как это произошло и, тем более, что с этим делать, но в черно-серых глазах с металлическим блеском, ужасно-пугающих, Коля утонул. Слишком ли часто всматривался или увидел что-то важное, особенное, человечное и теплое, он не знал. Знал лишь то, что подружиться с Мишей теперь он точно не захочет. Это была странная, чертовски неправильная и непонятная влюбленность в того, с кем он сидел за одной партой на протяжении полугода, но совершенно не знал. — Миша, — голос подрагивал, а слова сопровождались мелким постукиванием зубов друг о друга. — Мне холодно. Обдало новым порывом ветра, и Коля поежился. На другом конце улицы внезапно погас фонарь. Сергеевич молчал и безразлично сверлил дорогу под ногами взглядом. Ему было все равно. — А тебе? Тот все еще продолжал молчать, и ответом Коли был лишь тихий равномерный хруст снега под ногами. Вой ветра и гнетущая тишина ночного города вкупе со сложившейся ситуацией и этим неловким диалогом, больше походящим на монолог, давили все больше и больше. Все вокруг будто кричало о том, что ночь эта спокойной не будет. —Слушай, Коля, — он даже не попытался скрыть раздражение и неприязнь, когда все же решил ответить. Миша выдержал непонятную, томительно-долгую паузу, прежде чем продолжить говорить. —Зачем ты мне это говоришь? Коля неловко и глупо улыбнулся, понимая, что зря затеял разговор. Любые попытки всегда приводили к краткому ответу, не требующему каких-либо комментариев или — не дай Боже — возражений. Сколько горечи было в этой улыбке… Порой эта извечная хладнокровность не просто выводила из себя, а причиняла боль, била под дых по остаткам самолюбия, по атрофированному чувству собственной важности. Иногда нужно уметь привыкать и смиряться. Но как, как можно смириться с тем, что тот, кого по удивительно нелепой случайности хочется разговорить, обнять, к кому так отчаянно хочется прикоснуться, даже не поднимает на тебя глаз? Поймать хоть один взгляд, не наполненный презрением, недоверием и прожигающей насквозь равнодушием, вдохнуть запах мягких черных волос, подарить улыбку, помочь, вылечить, успокоить и, в конце концов, переубедить. Долгожданная развилка на пути прервала размышления Никитина, и он еле заметным движением провел по щеке. Неумение контролировать и скрывать свои эмоции когда-нибудь его доведет. Привычный вечно пустующий перекресток, на котором они прощались обычно немыми кивками из вежливости, даже он сегодня выглядел как-то не так. Но изменений уловить не получалось — то ли наблюдательность подводит, то ли фантазия разыгралась. Снег лежал тонким твердым слоем, в окнах не было света; удивляться нечему — время давно за полночь, да и жильцов здесь никогда много не было. Даже светофоров сюда не поставили, слишком, видите ли, мало машин. Горечь обиды в этот раз не отпустила, а только с большей силой разгорелась внутри, когда Коля заглянул в темные глаза, прежде чем бросить пару фраз на прощание. Он стоял неподвижно и молча, с пылающим огнем в глазах смотря на Мишу, почему-то тоже остановившегося, будто этим огнем и собирался растопить замерзшую душу. Его взгляд был настолько выразительным и красноречивым, что даже равнодушный ко всему бессердечный пес не посмел пренебрежительно отвернуться и молча уйти домой. Вместо этого Сергеевич удивленно смотрел на дрожащего Колю и не понимал, что происходит. Кажется, он говорил, что замерз. — Идем. — Спокойный тихий голос разрезал звенящую, нагнетающую морозную тишину. На карих глазах выступили неприятно-обжигающие слезы. — Я не буду повторять дважды, Коля. Ты ведь замерз, так? — Замерз?! Да это ты замерз, Миша! Ты продрог до мозга и костей, и упрямо продолжаешь не замечать свое отвратительное пренебрежение и безразличие! — дребезжащий голос срывался, а по лицу продолжали стекать соленые дорожки слез, от которых шел пар. На улице действительно было холодно. Коля надорвано хватал воздух ртом и не понимал, что он вообще говорит. Миша мог лишь ошарашенно смотреть на рыдающего Никитина и даже не думать о том, что с этим делать, и нужно ли делать вообще. В понимании чужих, да и, честно говоря, своих собственных чувств силен он не был, эмпатией не обладал и состраданием тоже. Ему было сложно. Хватаясь за последние обрывки смутной интуитивной надежды на понимание, Коля всматривался в безучастное лицо, и с каждой секундой разочаровывался все больше. Надежда? Какие, черт возьми, глупости. Он раздраженно развернулся, чуть было не поскользнувшись на снегу, и собирался сделать уверенный шаг вперед, дальше от этого пугающего своей предсказуемой апатичностью человека, но его резко потянули за рукав. — Стой. Коля стоял. Стоял и не понимал, почему это делает. Горячие слезы продолжали катиться по раскрасневшимся от мороза щекам, плечи надломлено трепетали то ли от холода, то ли от накатившей так не вовремя истерики, но он стоял, а чужая тонкая рука крепко держала за край одежды. *** Тиканье старых массивных часов действовало на нервы. Каждую прошедшую секунду будто капали прямо на голову, и от совсем недавней эйфории и спокойствия не осталось и следа. Коля откинул одеяло и поежился от пробравшего холода. Мурашки пробежали по оголенной шее и спине, заставив непроизвольно вздрогнуть. Мыслей в голове было настолько много, что ощущались они абсолютной пустотой — ухватиться хоть за одну не представлялось возможным. На кухне тихо говорили по телефону, явно пытаясь скрыть суть разговора, отчего разобрать доносящееся из другого конца небольшой квартиры слова было сложно. Но Никитин и не вслушивался. Он сел, накинул рубашку и попытался закутаться в нее, но тонкий хлопок лишь сделал хуже; свесил босые ноги с края кровати и бесцельно уставился куда-то в пол, изучая царапины на паркете. Хотелось… Коля даже не знал, чего ему хотелось. Все это уже надоело. Тишина, натянутость и недосказанность после каждого вечера, проведенного в небольшой квартире, в кровати с идеально белыми простынями, все время ледяными. Хотя бы на пару часов он чувствовал себя важным, нужным и желанным. Хотя бы в такие моменты мог назвать Мишу по имени и не заслужить удар, прикоснуться к хрупкому телу, почувствовать прикосновения на своем, сбежать от собственных нагнетающих мыслей и согреться. Согреться, чтобы замерзнуть вновь. Контраст не просто поражал, он буквально убивал. Коля чувствовал себя использованным, непонятым и выброшенным после каждой встречи, которые он сам и разу не назначал. Появившийся в дверном проеме Миша сначала даже не был замечен. Он смотрел на погруженного в свои мысли Колю и опять думал о том, что его здесь быть не должно. Каждый раз упрекал себя в том, что позволил в тот вечер войти сюда, позволил себе ощущать тепло чужого тела рядом, позволил чувствовать. Сергеевич слишком привык держаться особняком и в свою ледяную крепость никого не пускать, но в ту ночь что-то в нем кричало, что бросить рыдающего человека он не мог. Проснулась ли совесть или что похуже, Миша не знал и знать не хотел, отгонял от себя все мысли, обрывал разговоры, не позволял приблизиться и держал дистанцию. Его оружием были безразличие и холод, а Коля не хотел защищаться. Миша рассматривал оголенные острые ключицы и шею, светлые кудрявые волосы, казавшиеся мягкими даже на расстоянии, рассматривал всего Колю. Он, безусловно, был прекрасен, но говорить об этом не хотелось. Слова все время вертелись на языке, но никогда не высказывались, хотя самого его комплиментами осыпали постоянно. «Миша, боже, ты великолепен» «Ты знал, насколько ты восхитительный?» «Я никогда не перестану любоваться твоей красотой» «Почему ты такой изумительный?» «Как вообще можно быть настолько привлекательным, Миша?» «Ты идеален» А он молчал. Молчал, но запоминал и думал, часами думал о том, чем заслужил такие слова. Иногда огрызался и злился, просил не делать ему комплименты, отрицал, отмахивался — делал все, чтобы больше не слышать этого, чтобы в груди так отчаянно не болело и не сжималось. Он ненавидел лицемерие и ложь, и решил, что безопаснее воспринимать все эти слова именно так. — Тебе пора. Десять минут на сборы, потом тебя здесь не должно быть. Коля вздрогнул и поднял взгляд на Мишу. Опять. Опять слезы стояли у него в глазах. Сергеевич вздохнул и отвернулся. Не хотелось вновь поддаваться непонятным эмоциям и желаниям, не хотелось сделать все не так. Не так, как он привык. — Ты… Заваришь мне чай? — Что? — На лице Миши застыло искреннее изумление. Слова Коли настолько противоречили предыдущим мыслям, что ответа лучше не нашлось. — Мне холодно. Миша снова молчал. — Миша… Миш, пожалуйста, скажи что-нибудь. Не молчи… — Прекрати ныть и уходи. Нечего тратить моё время. — Почему?.. — Просто уходи. Это с самого начала было неправильно. — Тогда почему ты позволил мне?! Зачем начал все это? Скажи мне- — Да как ты не можешь понять простых вещей? Выметайся. Я позволил тебе быть в моей постели не для того, чтобы ты выдумывал себе нелепые надежды. То, что мы переспали, не значит, что ты можешь оставаться здесь на ночь или приходить снова по своему желанию, пытаться мне помочь, просить этот чертов зеленый чай, делать вид, что это все может быть нормальным. Оставь меня уже в покое, я могу просто включить обогреватель в розетку. *** Еще пять минут за дверью не слышится ни единого шороха, и лишь тихие всхлипы напоминают о том, что он все еще здесь. Что все еще не поздно исправить. Миша стоит, прижавшись к холодному металлу, и пытается уловить каждую секунду, каждый звук, будто это последнее, что он услышит в жизни, прежде чем потерять счет времени и перестать слышать. Но торопливые, неуверенные шаги все же слышатся и становятся все отдаленнее, пока вовсе не исчезают. Рука сжимается в кулак, ноги предательски подгибаются, и Сергеевич тихо сползает по двери, царапая голую спину о неровный металл. А по лицу стекают слезы — настоящие слезы, такие же соленые, как вода в море. Он позже подумает об этом. Сейчас ему просто холодно. Миша тихо, надрывно шепчет, в обреченной на провал надежде на то, что его услышат: — Я замерз. Я тоже замерз, Коля.