Игривое солнце

Они сидели на крыше вдвоём бок о бок, откинувшись немного назад, опирались на деревянную кровлю одной рукой, а другой переплетали друг с другом пальцы. Лица подставлены ласковым лучам восходящего солнца, чьи горяшие ярче ангельских нимбов лучи насквозь пронзали небо, такое светлое и как будто рыхлое. Озарённое жёлтым, оранжевым и белым, его широкий, казалось, бесконечный свод блистал во всей природной славе, не имеющей граней. Почти не было видно облаков, и свет щедро заливал всю ширь молоком, будто где-то там ещё выше, куда не доставало зрение, лежал рухнувший из Божеских рук неаккуратно кувшин, что мастерили из звёзд и космических линий целые века до того, как в этом теперь почти заброшенном мире ещё не появилась первая идея о человечестве. Миллиарды, возможно, лет назад, и ни одной мысли людской, ни одного намерения - только задумчивый взгляд Всемогущей воли, создававшей Эрессию камень за камнем, песчинка за песчинкой, прекрасную и могущественную, чьим чистым воздухом они сейчас не могут надышаться. Ею невозможно насытиться, пускай даже не был бы отравлен каждый его жадный глоток её пульсирующим венозным безумием, чёрными язвами набухающими внутри, стоит его ногам ступить на обетованную землю, стоит только сделать первый вдох - ноги подкашиваются, заносит головокружением в сторону, и очки сползают с носа, оставляя испуганные глаза беззащитно озираться вокруг. Лололошка сейчас очень отчётливо может себе вообразить и даже в самых ярких деталях это здешнее прошлое, что сам себе мирно строил в голове, а потом часами рассказывать это так, будто сам там в то время находился и в первых рядах наблюдал Сотворение, лениво хлопал, болтая ногами и откусывая от красного яблока. Оно, впрочем, может быть, так и было? Не то чтобы он мог браться за то чтобы что-то утверждать, не имея ни малейшего ни воспоминания, ни крупицы понятия о том, где был и кем был до того, как Фарагонда протянула свои старческие руки и сгребла его в охапку, сдавив в кулаке. До того, как оказался заперт и совсем потерян в узкой камере с удручающе белыми стенами, прочно связанный по рукам и ногам той неведомой цепью, оплетавшей его, притягивающей к башне. Башня преследовала его всюду. От неё нельзя было действительно сбежать, её стены, её кошмары прочно-намертво обосновались в сознании, во снах её образы окружали, душили, пейзаж Междумирья, выглядевший таким заманчиво красивым, прежде восхищавший его до глубины души, до тошноты уже измучил, и Лололошка готов был бы вырвать себе глаза, если это наконец осводит его. Гротеск ужасов Видомнии - тиски, звенящие кандалы, каждое мгновение ощущаешь их жестокое трение о кожу самого разума, медленно расцарапывающегося до крови. Даже сейчас он был её заложником, расслабленный настолько, насколько возможно - насколько умеет человек, сходящий периодически с ума и находящийся под смертельной угрозой каждый день жизни. Это не мешало ему чувствовать себя хорошо сейчас. Рядом сидела Матильда. Устав от состояния полу-лёжа, она вся собралась, подтянув колени к груди. Невероятной это было картиной - она сняла капюшон, позволяя буйным рыжим локонам, так замечательно вьющимся, свободно спадать ей на спину и плечи. Волосы не слишком длинные, не достающие и до лопаток, но густые. Они блестели, и блестела также и золотая диадема, венчавшая её прелестную голову. Лололошка нашёл её в сокровищнице Чарльза, и она лежала с тех пор у него в сундуке среди остальных вещей и драгоценностей. Ей гораздо лучше будет принадлежать Матильде. Она так ей подходит. Украшенная мерцающими, полными насыщенного цвета рубинами, их багряные естественные отсветы перекликались с солнцем, и нельзя было оторвать глаз - вся Матильда ослепительно сияла. Благо, он никогда не снимал своих тёмных стёкол. Мог любоваться, не жмурясь, не прикрываясь рукой. Ещё ярче, правда, сияла мягкая улыбка на розовых губах - куда более драгоценная вещь. Искреннее и чище огранённых алмазов. Кроме этого глупого подарка он и цветок всунул ей в волосы, жёлтый лютик с росой на шёлковых лепестках. Всё он вручал ей робко, как нелепый влюблённый мальчишка. То была не та самая диадема, что украшала е ё голову. Когда Матильда снимала копюшон, он почти ожидал увидеть два навострённых лисьих уха. Он гадал, как часто она вообще это делает. Он гадал, насколько давно был последний раз, когда она сменяла гильдийскую одежду на что-то простое, личное. На что-то своё. Были ли у неё вообще другие наряды? Или всё это забыто с её трагедии? Горе до сих пор и, наверное, навсегда останется в ней, иногда всплывая на поверхность чёрных агатовых глаз, как сор на дне чашки - стоит слегка взболтнуть. Боль по краям радужек такая живая, пульсирующая. - В нашем мире тоже были такие же рассветы... - шепчет доверительно. Рука всё ещё в его руке. - И такое же точно небо. Синее и бескрайнее... Вот она - горечь. Но слёзы не выступают, не капают с бледных ресниц на щёки. Матильда смотрит вверх. А Лололошка рисует её в платье. Розовое ей бы не пошло, а вот например зелёное... И красное, и жёлтое, и белое, и может даже голубое. Но не розовое. Принцессой бы ей тоже быть не подошло, несмотря на красоту ношения диадемы. В амплуа воровки она была идеальна. Где-то в потаённых глубинах сердца зашевелилась, заскреблась Хризеида. Лололошка сморгнул видение. Крепче сжал ладонь Матильды. Пальцы у неё тонкие и длинные, очень ловкие. Были и натёртые мазоли, как у него, едва заметные. Она была сильной, хотя с виду не скажешь - он такой же. Интересно, его родной мир тоже был раздробленным, уничтоженным призраком, не существовавшим уже почти вечность, как у неё, и он никогда его не найдёт, не вернётся, не узнает своей семьи - его мать тоже мертва? У него когда-нибудь была мать? Воображение подбрасывает ему не принадлежащее воспоминание о милой старушке, о лете, о тихой деревне, где рядом течёт река с прозрачной водой, где только и купаться бы целыми днями, о пироге и об облепиховом чае, но он знает, что такого никогда не было. Не с ним. Она кладёт ему голову на плечо, жест будто усталый, и, возможно, она и вправду утомилась - они столько всего успели сделать перед тем, как забрались к нему на крышу. Шагнули в портал (он помнит, как в первый раз шагал в этот портал, помнит, как был полон самыми воодушевляющими надеждами, как рвался, как звала его душа, он помнит эйфорическое предвкушение, как помнит и разочарование, разорвавшее всё на куски. Хотя он определённо был здесь когда-то. Иначе быть просто не может. Он здесь был, знал места, леса, знал замок. Знал Седрика), прогулялись, и Матильда спросила, не он ли построил себе дом этот, пришла в восторг от утвердительного ответа, мурлыкала ему флиртующе: "Пирожочек мой, а я и не знала, сколько в тебе талантов - и с мечом управишься, и с луком, и дом построишь, ну просто сокровище." Хихикала. Голос медовый тёк, капал в покрасневшие уши. Потом он сделал им сэндвичи, и она спросила, умеет ли он что-нибудь ещё готовить, что-то посложнее - он сказал, что умеет, и закончилось всё тем, что пёк целый клубничный торт. Всё ради того восхищённого оживления, освещающего её милые черты. Она не скупилась ни на похвалу, ни на поцелуи в щёки, размазывая о него вишнёвого оттенка помаду, а затем загорелась идеей проверить что Лололошка делать не умеет - и он распинался, показывал как умеет и чаровать, и открывать порталы, и плавить себе любые инструменты, он показал ей грядки, показал, как обрабатывает металлы - с каждым новым навыком в списке глаза у Матильды раскрывались всё больше и больше, что Лололошка боялся, как бы не вывалились из орбит. Это было его время блистать. Лололошка наслаждался её безраздельным вниманием, наслаждался её реакцией, чувствуя себя прямо-таки самым необычным человеком во вселенной, хотя и не считал свои способности чем-то выходящим из ряда вон. Разве не все должны это уметь? Разве для кого-то такое не было естественным? Не было нормальным добывать руду в шахте обычной киркой за минуту? Не было нормальным просто знать, как и что делать, разве их руки не двигались сами механически, пока они сражались, шили, занимались инжененией и магией? Не было нормально, что в печи всё жарилось чуть не сразу? Был ли он, в таком случае, взаправду выдающейся личностью, или несколько за рамками это всё было только для Матильды? Не то чтобы это заботило Лололошку в те прекрасные предвоссходные часы. Ради одной капли признания Лололошка готов был разбиваться в лепёшку и полностью отдать на блюде своё сердце - Матильда отдавала бесплатно. Им было хорошо. Им было весело. Его щёки пылали, приходилось прятаться в шарф, скрывая улыбку, а она, цветущая, как роза, свежая, с твёрдой походкой и смелыми прикосновениями, так и угрожала окончательно свести с ума. И он делал вид, будто не замечает на перифирии маячащих теней, не обращает внимания на их плавно-танцевальные ужимки, на то, как снуют сулуэты туда-сюда, на то, какие они не особо туманные. Чёткие очертания, замыленные тонкими и длинными, очень ловкими пальцами - сквозь них могла утечь любая гнусная чернь. Лолошка любил за это эти тонкие пальцы. Любил вообще эти руки. За то, как уверено стискивали кинжал, и за то, как мягко проводили по коже. Нежность и жёсткость в причудливом сочетании баланса. Может, он любил Матильду всю целиком. Он не был уверен, каким именно способом - что это была за любовь и что она должна из себя представлять, понимал только, что сердце её его сердцу очень дорого, и, если случится с нею что-то плохое, что-то, что он не сможет предотвратить, оно будет совершенно разбито и разрушено. То же относилось, вообще-то, и к её отцу, так что Лололошка ни в чём не был уверен. Это семейное чувство? Платоническая привязанность? Могла бы быть, если бы так не возбуждала его кровь, что приливала к лицу. - Как бы мне хотелось ещё раз увидеть его там... Знаешь, вот так встать, - она неспешно поднялась с места, где сидела, - и протянуть руку... Сначала её правая рука потянулась вверх, как бы желая схватить солнце за луч, может, приветственно пожать, словно человеческую руку, а затем последовала и вторая. Тут она раскинула руки в стороны, предлагая задувшему вдруг с силой ветру свои объятия. Волосы её взметнулись, зашевелились, развеваемые порывом. Лололошка было встал за ней следом, но зрение по краям расплылось, сдалось затемнению, тонкий высокий писк пронзил голову, настолько мерзкий и внезапный, что он едва не свалился - колени подогнулись, он отступил назад, почти что спотыкаясь - впереди плясали разноцветные круги и тени. Впереди набухал туман. В следующеее мгновение он нашёл себя в руках, которые любил, в крепких объятиях Матильды, прижатым к её груди. Она что-то говорила. Голос испуганный, пронизанный беспокойством. Он заставил её волноваться. Это одновременно приводило его в разочарованную, злобную ненависть к себе, и делало почти счастливым. Матильда была тёплая, дышащая, горячее пламенной звезды в небесах, и куда объёмнее, чем эти небеса, какие бы Боги их не оставили. Он хватался за неё. Держался, мечтая расстаять в ней, в её нетронутом Видомнией разуме, стабильном, уютном. Она перебирала ему пряди, возможно, мычала под нос мелодии, Лололошка ничего не мог разобрать сквозь статический шум, но этого было и не нужно. Было спокойно. В висках пульсировала тупая боль, но он отдавался другому чувству, про себя молясь, что собой оно раздавит всё остальное в нём существующее и ощущающееся. Молитвы были привычным, иногда уже бессознательным и безотчётным фоном его влачения через жизнь. Особенно тёмными вечерами он опускался перед кроватью на колени, складывая руки на упругой поверхности грязного матраса. Оставался в таком положении надолго, не считая минут, и после на коленях расцветали жёлто-серые синяки, исчезавшие легко, как и появлялись. Его тело не было способно оставаться надолго повреждённым - на нём раны затягивались сами, всё заживало незаметно, не оставляя следов. Только глубокую фантомную боль, чьи призраки пытали временами, а особенно по ночам, но сейчас... Сейчас ему было хорошо. Хорошо, несмотря на лёгкую дрожь, несмотря на галлюциногенный бред, смущающий прямо перед Матильдой, несмотря на писк, отдавававшийся в ушах. Сколько они пробыли вот так, тесно друг к другу прижавшиеся? В отчаянном поиске, в нужде комфорта, Лололошка готов был бы остаться так вечность - до слёз не хотелось отпускать. Но он не мог поступать так с Матильдой. Не мог. Не мог даже рассказать, почему находился в таком состоянии, не мог рассказать о плане и о башне, о пакте, не мог её в это ввязать. Ему думалось, что, вот, раз Матильда продолжает общение с Элизой всё ещё, она могла бы продолжать и с ним, если... А как бы отреагировал Лис? Наконец совсем рассвело. Солнце было высоко. Они поднялись, держась друг за друга. "Булочка моя, ты в порядке, точно?", "Правда уверен, что можешь стоять". Встал вопрос о том, как спускаться. Матильда собиралась вести его вниз по лестнице, удерживая, как ребёнка - она ещё ничего не сказала, но он знал её. Такого совсем не хотелось. Он снова владел собой, больше не шатался, но она не поверит - она беспокоится. - Не переживай, - Лололошка улыбается, - всё уже хорошо, то просто минутная слабость была. Матильда смотрит неубеждённо. - Ты же мне доверяешь? Правда, я знаю свой предел и когда стоит принять помощь, иначе бы до своих лет и не дожил. - Ну, сладкий мой, - тянет, слегка улыбаясь, - это ведь не очень много лет, так что не стоит по ним судить. Он не знает, сколько это было лет. Он совсем ничего не помнит. Он часто позволяет себе вообще умереть, и это не проблема, ведь смерть никогда не являлась концом, он снова окажется живым и здоровым, устремляя взгляд на собственную отделённую плоть и алые лужи, целый, будто ничего не случалось. Но он не может сказать это Матильде. Как бы то ни было, он проигрывает. Восхитительная сцена, в которой он вместе с нею и мечом Путешественника в руке круто спрыгивает с крыши, пока она обвивает его шею, поражённая ощущением свободного полёта, и приземляются в реку с брызгами, взбудораженные и вновь повеселившие от адреналина, остаётся в его воображении. Матильда ведёт его вниз, как ребёнка. Всё ещё не отпускает, когда они на первом этаже. Открывает рот, но их прерывает Седрик, который рад их видеть. - Лололошка! Не ожидал тебя сегодня...Да, здорово, что ты пришёл! И, о, подруга твоя тоже! П-привет, Матильда. - И тебе привет, ловец преступников! Седрик смущённо фыркает. - А не хотите со мной позавтракать? Я как раз блинчиков наготовил.