Что бы ты делал, если бы завтра было последним из всех завтр?

А если бы это был твой последний день? Что бы ты тогда делал? В моменте, глобально, ещё там как-нибудь? С умными словами у меня плохо. Умных мыслей тоже как-то не наскрёб. Вот одна чужая каким-то чудом прилепилась да так и застряла в голове. «Если бы это был». «Что?» Смирился, плакал, пытался отыскать условный бункер и таких же несогласных со ссучившейся судьбой или, может… пил ставший безвкусным кофе на какой-нибудь крошечной парковке? Судорожно прикидывал, сколько ещё осталось? Есть ли вообще границы у грядущего конца света? Только мой ли это конец, или будущее предопределено абсолютно для всех?.. Да, я бы думал. Крутил варианты и, скорее всего, снова торговался бы. С собой и смертью?.. Наверное, да. Не с окружающими же. В конце концов именно с собой мы и остаёмся. Один на один. Перед концом света, лицом смерти или на метафорической парковке, пока ждём нерасторопного увальня в фирменной задрипанной жилетке. Ну, могли бы ждать. Если бы у НАС был автомобиль, деньги на бензин, кофе и газовое облако, грозящее уничтожить всё живое на горизонте. Или вражеский космолёт. Или исполинский, поднявшийся из океанских вод новый Везувий, или… Чужой взгляд?.. Как во всех тех научно-фантастических фильмах, что я посмотрел без счёта? «Что бы ты делал, если бы завтра было последним из всех завтр?» Предложил бы потрахаться парню, который на меня почти не отрываясь несколько лекций подряд смотрит, или, может, другому, который иногда оборачивается, чтобы шикнуть на слишком громких других? Так глупо это. И невыигрышно. Если абстрагироваться от мысли о том, что конкретно он не согласится, то как выбрать того самого, с кем будет не страшно умереть? Что вообще значит: повезло и нет? Что тяжелее заполучить в итоге: удачу или выигрыш? Первое может привести ко второму, но второе вряд ли всегда заканчивается первым, и поэтому… Вздрагиваю даже, когда, улучив момент и дождавшись, пока немного чудаковатый уже от прожитых лет философ отвернётся к доске, ко мне перебегает тот самый первый. С которым у нас вроде как серьёзные уже. Игры в гляделки. — Привет. Улыбается, произнося это короткое слово вполголоса, и я, глядя на его растянувшиеся губы, думаю, что и целоваться тоже можно. Вот всё отведённое ДО время. Гипотетическое, конечно. Маячь на горизонте всамделишний конец света, всем было бы наплевать на семинары и лекции. Он продолжает улыбаться мне и сел вполоборота. Так, чтобы коленкой едва касаться моей под столом. Я улыбаюсь тоже. И спрашиваю таким же тихим, как и его «привет», голосом: — Если бы завтра наступил конец света, то что бы ты делал? Такой красивый. Едва перешагнувший за порог ранней юности, раздавшийся в плечах и начавший бриться. С широким подбородком и живыми блестящими глазами. Зелёные они у него. Такие яркие, что кажутся ненастоящими. Протезами, позаимствованными у одной из прекрасных ростовых кукол. Волшебных и дорогих. Не живых и не озабоченных вопросами мирового и личностного кризиса. — В каком смысле? Брови вскидывает, и ими тоже можно любоваться. Понимаю, что и они немалую роль сыграли в привлекательности наших переглядок. А ещё, что когда он так близко, мои игривые, немного нервные настроения уходят. Становлюсь спокойнее и взрослее. Не нервным подростком. — В любом. Легко лишаю эту маленькую игру любых рамок и жду те, что он сам выставит. Жду, насколько его варианты окажутся интересными. И, к своей досаде, слишком внимательно жду. Жмурится, покусывает тут же краснеющую и привлекающую взгляд губу и уточняет ещё: — Всеобщий конец, или я узнаю, что вдруг умру от упавшего на макушку кирпича? Глядит вниз, на доску, и словно невзначай, от неудобства или страха быть застигнутым, двигается ближе. Касается моего бедра своим. Рукой руки тоже касается. Не смущает ничуть. Такие пальцы у него горячие. Невольно провожу по фалангам. Легко, без нажима. Почти сверху, в миллиметрах не прикасаясь. Почти так, чтобы можно было этого не почувствовать. Встречаемся взглядами тут же. И его глаза улыбаются. Я бы влюбился только в эти глаза. И сто абсолютных процентов хотел с ним потрахаться. Потрогать не только пальцы. — Варианты на оба случая? Подсказываю, понукая развивать тему, и он поднимает свой указательный. Тянется им к моей ладони. Толкает её под столом и двигается дальше. К моей ноге. Накрывает колено и не одёргивает. Напротив, расслабляется. Кисть тут же становится тяжелее. Приятный вес. — Ну… Во втором всё-таки попытаюсь купить каску, а с первым… — ёрзает, на лектора глядит, на своих друзей снизу, и придвигается к моему уху. Шепчет тише, согревая дыханием мою шею. — Постараюсь выбраться куда-нибудь подальше от толпы, чтобы не убило в давке. Выдыхаю тоже. Будто с обидой даже. — Прагматик, да? Не выдерживаю, и он пожимает широкими плечами. Наверное, первый среди своих в каком-нибудь спорте. Очень жаль, что умные всегда были интереснее сильных. — А ты? Легонько толкает этим самым плечом, но не сдвигает с места. Я отчего-то замираю, засмотревшись на то, как красная вязка его толстовки прилипла к моей светло-голубой. Не самое лучшее сочетание. — А я бы попробовал абсолютно всё доступное мороженое, и, наверное, ты прав насчет места повыше. Но только ради вида. Остаюсь отстранённо вежливым, и он кивает. Почти уже «мой» ОН с красивыми глазами и тёплыми пальцами. — Мороженое, значит? — Сегодня да. — Ты об этом каждый день думаешь? — не понимает или, напротив, вдруг улавливает слишком верно. На секунду всего, но… Мелькает на его лице что-то такое. — О конце света? — Не каждый. Но прикидываю варианты. Что же делать в последний день. Перед тем, как всё кончится. — И что в топе этой недели? Подшучивает, и накатившая досада отвечает за меня. Досада заставляет меня усмехнуться и перестать думать о том, где мы. Дёрнуть его за ворот кофты и упереться лбом в его. — Покататься на велике напоследок и потрахаться с кем-нибудь очень симпатичным. Не моргает, пока не пущу. Отодвигается даже опешивший, но быстро возвращается обратно. Я знаю, почему. Он хорош, это правда. Но и я тоже. Он поэтому на меня смотрит. Прочищает горло и втягивает голову в плечи, опасаясь, что кто-то услышал. Но кругом довольно шумно. Лекция длинная, а мы высоко. — Надо же. Всё, что может из себя выдавить, и мне приходится подсказать. Переспросить. — Что? — У меня есть велик. Очевидно. Как и каска. Каска, не предубеждающая удар. — Я не умею кататься. Это тоже правда. То, что я никак не могу собраться и исправить. Меланхолия, наверное, мешает. Может и банальный страх. — А я покупать презервативы. Выпаливает и глядит. Больше дерзко, разумеется. Но и испуг за этой дерзостью тоже есть. Оплошности у всех одинаковые. — Предлагаешь обменяться навыками? А мне нравились наши переглядки. Было в них что-то. Не то милое, не то… Неважно уже. Что бы оно ни было, оно только что умерло. Под давлением ладони на моём колене. — Если ты не против. И взгляд у него другой. Не весёлый уже. А напряжённо-внимательный. Скажу «нет», и уйдёт. Не станет тратить на меня время. Красавчики с высоким самомнением редко оказываются приятными людьми. Что же. Я тоже неприятный. Киваю в ответ. Конечно не против. И сам двигаюсь чуть ближе. Ещё пара градусов на поворот корпуса. Его лицо становится светлее. И самодовольнее. Кончики пальцев ладони, лежащей на моём колене, приподнимаются и принимаются чертить что-то ногтями по плотной джинсе. Думает, склеил меня. И явно радуется такой лёгкой победе. Пришёл, увидел, почти получил. Смешной. Они всегда смешные. И вдохновляюще самонадеянные, полные жизни. Амбиций. Просто полные. А я пустой. Зациклившийся на концепции конца света. Записываю свой номер на краешке пустого, так и не увидевшего лекции листа и аккуратно одну букву в конце. Первую имени. Отрываю и протягиваю ему. Не понимает сразу. Смаргивает. Берёт. Не упускает возможности подшутить: — Ты из какого века, у меня же мобильник в кармане? — Очевидно из прошлого. Кивает, пропустив шутку мимо ушей, и обещает, повертев в руках и пряча бумажку в карман: — Я напишу. — Не затягивай. Ещё раз опускает голову и, бросив взгляд на стол, наставительно шепчет, перед тем как отодвинуться к концу пустого ряда: — И записывай в следующий раз. Или не сдашь. Он, имени которого я по рассеянности не спросил, выжидает момент и так же ловко, как и поднялся, возвращается назад, к своей группе. Я остаюсь наверху. Глядеть на спину важного, но уже согнутого годами и радикулитом профессора в тёмно-коричневом твидовом пиджаке. Именно он, будучи таким же мальчишкой с горящими ещё глазами, спросил меня: «Если завтра наступит конец света, что ты будешь делать?» Посмеялся и забыл. А я так и думаю. Каждый раз, когда возвращаюсь поглядеть на него с высоты уходящих под потолок рядов. Перебираю новые предложения. Вспоминаю старые. Прошу уже других предлагать новые, и все они банальны. Мои впрочем тоже. Я так и не придумал ничего нового. Так и не придумал, как начать жить так, чтобы не надеяться на конец света. Что бы я делал?.. Ценил свою нежизнь чуть больше, возможно? Сообщение приходит в одном из пяти мессенджеров. И все из них я не люблю одинаково. Номер, конечно же, неизвестен. Но у меня все такие. «Давай завтра начнём твою предподготовительную программу к апокалипсису. С фисташкового и шоколадно-малинового. Любишь сорбет?» О. Надо же. Выходит, оценил меня выше, чем в «велосипед»? «Нет» Я и мороженое не люблю. Но не пишу про это. Я бы хотел его любить. Очень хотел. Я почти не различаю вкусов.