Бракованные.

      Каждый, кто заперт в рамках системы этого мира, живёт с не покидающими его мыслями о том, как и где он встретит свою любовь. Озирается по сторонам, прислушиваясь к стуку своего сердца. Чувствует её, периодически полностью ощущает её настроение. Незримая нить соединяет их сердца, и эта нить – порой единственное, что может служить связующим звеном. У тебя ничего больше нет: бессмертная вера в то, что человек на противоположном конце этой ниточки жив. Надежда на то, что его поиски не затянутся до глубокой старости. И любовь.       Они говорят, что тебя переполнят чувства, когда ты увидишь её. Этот головокружительный полёт не спутать ни с чем другим: волнительная невесомость наполнит твои лёгкие, а по капиллярам, сосудам и венам разольётся гелий, и тело, готовое подняться в воздух с первым дуновением ветра, станет легче пёрышка. Сердце совершит марафон по твоему телу, затрепещет и громогласно закричит. Антон уже ощущал нечто похожее, но не уверен, что это было столь всеобъемлющим чувством, каким его описывают. Спектр тех эмоций можно было назвать приятным, но ни в какие небеса он не уносил. Петров не тратил много времени на раздумья, по какой конкретно причине его чувства разнились с обещанными – всё было предельно ясно практически с самого начала.       Его это чувство не возносило к небесам из-за того, что в итоге никто из потенциальных претенденток не оказывался его родственной душой. Соединяя с каждой из них руки, надежно переплетая пальцы и крепко-накрепко сжимая ладони друг друга, Антон не чувствовал ничего, кроме острой боли. Она распространялась ядовитыми языками пламени по рукам, обжигала своими игривыми, заостренными концами, впивалась в податливую бледную кожу. А после былая симпатия растворялась, будто бы сама принимала свою бессмысленность и бесследно исчезала.       Почему именно этот способ должен быть единственно верным для понимания, кто твоя родственная душа?       Они говорят, что взлёт после встречи со своей единственной любовью настигнет тебя почти моментально. Ты будешь маневрировать по бескрайнему небу, словно пёстрая птица, щебечущая ведомый одной ей мотив. Твои крылья будут развиваться по ветру, а любого рода перипетии вне вашего общего купола покажутся не более, чем пустяком, если рядом будет твоя неизменная половинка.       Весь мир твердит, что каждому необходимо только это, чтобы жить.       Но Антону судьбой предначертано быть бракованным. И что теперь, не жить совсем? Жить! Но жить совсем иначе. В свои пятнадцать лет Антон осознал одну важную деталь. Она всё время мельтешила где-то на периферии разума, но парень намеренно прятал её в тёмный угол, не желая принимать такое решение. Хотел дать себе шанс быть счастливым, но понял, что им движут его эгоистичные мотивы, которые навязал треклятый социум. Его вторая половина не виновата в том, что он навечно её проблема.       Теперь же парень живёт, не сходя с собственноручно поставленного чёткого пути. Стоит Антону дать возможность его родственной душе найти его, он обречёт их союз на вечное отчаяние. Вечное желание большего, вечные обвинения и вечную пытку. Поэтому, если Петров действительно хочет счастья для своей родственной души, он должен сделать всё возможное, чтобы не дать себя найти.       Взять бы ножницы поострее да и отрезать эту нить одним резким движением!       Антон настаивал на переезде ради того, чтобы отучиться последний учебный год в другом месте и орудовал достаточно правдоподобными для родителей аргументами, но вот о настоящей причине умолчал. В их класс перевелась новенькая, и если Антон уже понимал, каков неизбежный результат её любезной улыбки и его приторно-сладкого чувства к ней, то она не могла разглядеть в этом неминуемых мук. Для родителей его просьба была странной, но возымела должный эффект, когда Петров напомнил о нескольких годах травли.       — Антон, они снова? — заботливо спрашивала мать, оглядывая протянутые ей руки. Её пальцы застыли в сантиметре от бледной кожи юноши, не смея прикоснуться.       — Да, — безразлично ответил Петров, опуская взгляд на собственные кисти. Тыльные стороны его ладоней были покрыты маленькими влажными ранами, поверх которых образовывалась сухая корка. Круглые покрасневшие впадинки с надтреснутой окаёмкой вырисовывали мозаику его отчаяния.       — Сигаретами? — виновато предположила Карина, поднимая на сына полные сожаления глаза.       — Сигаретами, — вторил Антон, равнодушно вглядываясь в тёплый материнский взгляд. Эти раны он оставил на своих руках сам, пусть и практически терял сознание от боли, стреляющей оглушительными импульсами по всему телу.       Мне жизненно необходимо уехать.       — Мы с отцом подыскали одно местечко... — устало начала Карина, открывая верхний кухонный ящик, в котором была небольшая коробочка со всеми лекарствами, — оно нелюдимое, достаточно далёкое. К слову, переезд нам необходим в любом случае, у отца некоторые проблемы на работе, — мать шумно поставила коробку на стол. — Будь аккуратнее, пожалуйста. Ты же знаешь о состоянии своего здоровья, такие раны могут повлечь очень серьёзные последствия. Постарайся на новом месте никому не говорить об этом, — Карина шумно выдохнула.       — Я и без нравоучений прекрасно всё понимаю, мам, не переживай, — парень поморщился от предельно аккуратного прикосновения к ране.       — Надо будет отцу сказать, чтобы бинтов еще купил, как с работы поедет, — мать попыталась выдавить из себя правдоподобную улыбку, стараясь поддержать сына таким маленьким жестом, но вышло слишком уж неубедительно. Антону эта улыбка не нравилась с самого детства. Он часто видел её на лице своей матери и каждый раз желал скривиться и поскорее отвернуться. Эта жалость, словно к инвалиду или побитому брошенному щенку, была отчётливо видна в её глазах и могла одним своим наличием давить на рвотный рефлекс.       Уже через неделю они всей семьёй перебрались в Богом забытый посёлок, в дом, который достался Карине от её матери. Скрипучий, неуютный и, возможно, находившийся в секунде от того, чтобы обрушиться от порыва холодного ветра. И погода, и обстановка этого местечка не шибко устроили Антона. Но здесь его не найдёт главная причина побега. Не найдёт его родственная душа, и он не принесёт ей никаких страданий. Пусть его настоящая любовь будет чем-то героическим – абсолютным самопожертвованием, о котором могли бы слагать легенды.       В посёлке время текло иначе, а мир обернулся чем-то бесцветным, навевающим апатию. Коварная зима ловко пробиралась под рёбра, своими прикосновениями замораживая сердце. Именно такой антураж запер в себе парня, который должен был уживаться со своим печальным принятием, оседающим практически осязаемым грузом на плечах. Нелёгкая ноша заведомо разбитого сердца с каждым месяцем кажется всё более неподъёмной. В мире, в котором каждому предначертана родственная душа, он будет навеки одинок. Тяжесть от принятого выбора давила на воспалённое сознание, которое все два года выуживало из ниоткуда огромное количество косвенных вопросов, влияющих на стабильность психологического состояния.       Лишь бы не пожалеть через утерянные года о принятом однажды решении, не стать полудурным слепым сыщиком.       И родственная душа Антона, как назло, очень любила о себе напоминать. Юноша тратит невероятное количество сил, чтобы вытравить её из головы и напрочь забыть, окунуться в затерянную отшельническую жизнь, но теперь по каким-то неясным причинам эмоции его судьбы яркие и чёткие. Эти чувства не его, он точно знает, это доля ощущаемого от его половины.       "Может, чем ты от неё дальше, тем сильнее и ощутимее ваша связь?" — думалось Антону, пока он печально оглядывал свой новый вид из окна.       Раньше чувства его второй половины были притупленными, появлялись изредка и, можно сказать, по настроению. Из личных соображений юноше казалось, что всё зависит от силы той или иной эмоции, но их внезапное обострение после переезда наводило на принятие ошибочности доводов.       Значит, вовремя уехал... и ей это, видимо, не очень нравится.       Антон привык к тому, что эмоции его родственной души завязаны на раздражении и злобе. К счастью, не абсолютно всё время. Раз через раз в душе Петрова расцветала весна, и он точно знал, что принадлежит она не ему, а иногда он ощущал чужую печаль. Последнее – в связи с тем, что с твоей родственной душой ты ощущаешь подсознательную близость, напрямую влияет и на восприятие этого чувства. Беспричинная горечь застаёт врасплох и Антона. Пусть он и понимает, что ничем таким образом не поможет, парень желает хотя бы попытаться разделить грусть своей второй половины.       — Антон, чего не спишь еще? — мама аккуратно приоткрыла дверь, заставляя ту мученически проскрипеть. — Я Олю только уложила, будь потише, пожалуйста, — Карина недоверчиво прищурилась, оглядывая комнату. — И вообще, ложись-ка спать шустро, у тебя завтра первый день в новой школе! — строго произнесла мать, для пущего эффекта занеся в воздух указательный палец.       — Ты комнатой ошиблась для подобных заявлений, я уже не маленький, — Антон с улыбкой повернул голову к матери. Он усмехнулся, заметив, как мама в ответ на сказанное по-доброму склонила голову набок, якобы возмущаясь. — Лягу сейчас.       — Будь бдителен, особенно береги руки.       — Да, я помню.       Парень аккуратно устроился в кровати, едва заметно хмурясь. Неуютная ночь не позволяла спокойно раствориться во сне. Беспросветная мгла клубит вокруг Антона даже тогда, когда пространство освещается яркими и игривыми солнечными лучами. Абсолютная свобода на вкус как горький осадок, который хочется поскорее сплюнуть через правое плечо. Ощущение вечного одиночества поджидало, затаившись за углом, и всегда настигало юношу в моменты, когда он оставался наедине с собой. Петров осознанно выбрал этот путь, и он не сойдет с него даже под дулом пистолета. Сон впустил Антона в свою обитель, разрешая наконец отдохнуть от себя и от своих мыслей.

***

      — Оля, не вертись, косы растрёпанные получатся! — доносилось со второго этажа.       — Не хочу косы! У девочек сейчас такие красивые прически, а у меня вечные косички! — Антон не видел выражение лица сестры, но по тону её голоса уже видел надутые губы и насупившиеся бровки.        Антон аккуратно натягивал чёрные перчатки на заботливо забинтованные матерью ладони, дожидаясь сестру у входной двери.       Чёрные, практически как всё то, на что я себя обрёк.       Соскочившая с нижней ступеньки Оля в своём очаровательном строгом платьице, из-под которого торчали ворот и рукава рубашки, улыбнулась и демонстративно покрутилась, как бы намекая на то, что ожидает высшую оценку. Петров делано призадумался, повертел головой и наконец выдал своё честное мнение:       — Оля, ну позаботилась бы о здоровье окружающих, все ослепнут от твоей красоты! — девчушка скромно похихикала.       — А я специально! Надеюсь, учителя ослепнут первыми и не будут проводить уроки, — ребята в унисон рассмеялись. Вышли они из дома без отлагательств, за чем строго проследила Карина.       Снег проминался под неторопливыми шагами и звонко хрустел. Деревья своими обнажёнными ветвями вырисовывали геометрические линии, одно за другим оставаясь позади. Антон ничуть не волновался за свой первый день в школе. Это казалось пустяковым событием на фоне того, что идёт по пятам за юношей. А вот Оля беспрерывно тараторила, выдавая свои переживания. Поток её слов лился скоротечным ручьём, и мелодичный голосок успешно вытаскивал парня из омута мыслей. Девочка аккуратно потянулась к ладони Антона, желая взять его за руку, но парень дёрнул кистью в противоположную сторону.       — Ой! — воскликнула Оля. — Прости, я снова забыла!       — Да ничего, Оль, — Антон тепло улыбнулся, умиляясь от вида распахнутых зеленых глаз сестры, прижавшей свои маленькие ручки в варежках к губам.       Из-за деревьев показалось школьное здание, и Оля замолчала, с предвкушением осматривая территорию. Петров, не имеющий возможности разделить детский трепет сестры, скучающе мазнул взглядом по учреждению. Стоило войти внутрь, нагретый батареями воздух скользнул в лёгкие. Антон без какого-либо энтузиазма оценил помещение. Парень не разочаровался, увидев отнюдь не многообещающую картину – он был готов к тому, что это место встретит его такими пейзажами. А Оле, по видимому, был совсем безразличен внешний вид их новой школы. Она изумлённо оглядывала ребят её возраста, нервно жуя нижнюю губу.       С сестрой Антон разошёлся у раздевалок, но перед этим потратил несколько минут на строгие напутствия и поддержание морального духа Оли. Девчушка блеснула улыбкой и заверила, что всё будет в порядке, а затем потянулась к брату за объятиями. Юноша увидел этот едва заметный порыв, рваное движение её корпуса вперёд и рефлекторно шагнул назад. Оля задержалась, так и качнувшись на носочках, а после нарисовала пальчиками сердечко в воздухе и убежала в крыло для младших классов. Петров проводил взглядом просеменившую к лестничному пролёту сестру, не сдерживая тёплой улыбки. Может и не так страшно одиночество, когда у тебя есть семья? Хотя бы один надёжный член семьи.       Антон медленно проходил вдоль коридоров, оглядывая облупленные стены школьного здания, вырисовывавшие на себе округлые узоры из трещин. Пробегающие мимо семиклассники беззастенчиво расталкивали всех собой, но Петров, предусмотрительно приготовившийся к подобному поведению ребят помладше, шёл вне общего скопления людей. Равнодушный взгляд из-под белых ресниц скользил по незнакомым лицам: встречались и улыбающиеся, и такие же, разбитые и потерянные глаза. Без каких-либо происшествий Антон дошёл до нужного кабинета.       Двадцать пятый ведь, да? Или двадцать седьмой? Двадцать... двадцатый?       Петров так и застыл у порога, хмуря брови и уводя глаза в угол. Мысленные потуги не приводили ни к какому иному результату, лишь добавляли дополнительных вариантов. Парень тяжело вздохнул и аккуратно надавил на дверь, заставляя ту медленно распахнуться. До урока оставалось около десяти минут, потому отсутствие примерно половины класса могло быть вполне предсказуемым. Слишком большое количество новых лиц, как по команде повернувших головы на новоприбывшего, не позволило детально изучить каждого. Но одна девушка с тёмными, густыми волосами и большими голубыми глазами с неприкрытым интересом скользила взглядом по образу Петрова, вынуждая и его задержать свои глаза на ней. Она растянула губы в небольшой дружелюбной улыбке, немного склоняя голову. Парень ответил похожим образом – вскинув брови, кивнул головой и неуверенно улыбнулся. Однако, в отличие от её жеста, его собственный мимический знак выглядел неловким и беспокойным.       — Ты у нас Петров, да? — спросила девушка за первой партой. Густая светлая коса лежала на груди, пока она не смахнула её изящным движением своей руки. — В списке ты есть, но жди Лилию Павловну. Не имею ни малейшего понятия, куда она решит тебя посадить, — хитрые зелёные глаза сощурились, осмотрели лежащий на парте список, пока длинный палец с заострённым ногтем задержался на столбце листа.       — Хорошо, — стоять в ожидании перед партами, пока несколько взглядов норовят прожечь в тебе сквозную дыру, оказалось ещё более отвратительным, чем могло показаться. Наблюдают как за диковинным зверьком, который должен тут же вскочить на надутый шар, высунуть мокрый язык и ждать команды.       Альбиносов в этом местечке явно не часто встречают, раз вытаращились так, будто я летать умею.       Дробь, которую отстукивали каблуки, раздавалась повторяющимся эхом по коридору. Затишье, наступившее в унисон звонкому стуку, доходчиво сообщало, что шествует никто иной, как учительница, вынуждая всех подобраться и исполнять негласное "смирно!".       Антон мысленно обрадовался тому, что его минута славы не продлилась больше таковой минуты, и наконец подошла к концу. Стоило Лилии Павловне зайти в класс, она дёрнула головой в сторону стоявшего у доски парня и нахмурила свои тонкие брови, пытаясь распознать в пришедшем знакомого ей ученика.       — Здравствуйте! Я Антон Петров, — выпалил юноша и тут же увидел на лице учительницы ответную реакцию, появившуюся с сопровождающим:       — Ах, точно! — Лилия Павловна устало вздохнула, подходя к своему столу. — Совсем с этим хулиганьём по собраниям затаскали, всё из головы вылетает... — женщина села на учительский стул, указывая ладонью на последнюю парту первого ряда. — Никаких других свободных мест предложить не могу.       — Спасибо, — Антон аккуратно прошёл меж парт, останавливаясь у нужной. Его вполне устраивало отсутствие у неизвестных людей возможности таращиться на него своими стеклянными глазами сзади. Прикрытая спина – практически полностью защищённый фланг, ощущение какого-никакого обеспечения безопасности. Никто не сможет налепить тебе записку с незамысловатыми оскорбительными словами, и главное – не сможет коснуться и лишний раз небрежно толкнуть. Предельно аккуратными движениями юноша вытащил необходимые принадлежности, сохраняя стойкое выражение лица.       С каждой минутой в маленьком кабинете беспощадно прибавлялось количество людей. Затуплённые и впалые глаза осматривали Антона: кто-то с детским восторгом вскидывал брови, и по их странно-резким движениям Петров предчувствовал, что ещё мгновение и они посчитают уместным тыкать в него пальцами; кто-то непонятливо кривился и тут же незаинтересованно отворачивался, но вновь, якобы случайно, возвращал свой взор на новый и необычный экспонат. Эти неловкие вспышки секундного любопытства могли повлечь за собой ненужное внимание, которого Антон отчаянно мечтает избежать. Со звонкой трелью, которая окинула пустые коридоры своим дребезжащим звуком, все стихли. И лишь четвёртая парта среднего ряда осталась единственной пустующей среди всех занятых.       Первый урок с таким аккомпанементом, как наискучнейшее бурчание учительницы, тянулся по-издевательски медленно. Антон, кажется, уже был знаком с темой урока, но слышал её несколько месяцев назад. Программа этого места явно отстаёт от норм обучения предыдущей школы Петрова. Юноша весь урок крутил в руке ручку, которая послушно скользила по замшевой ткани перчатки, и погружался в зыбучие пески своих мыслей. На пальцах застывала едва ощутимая боль даже от такого маленького и лёгкого предмета, как ручка, но юноша даже бровью не повёл. Эту боль он научился терпеть, мастерски скрывая свои настоящие ощущения. Ведь в ответ на вопли Антон получал в лицо плевок.        Сердце колотилось слишком быстро...       "Проделки родственной души, — тут же подумал Петров, и точно знал, что не ошибается. Осадок раздражения разливался под рёбрами, и это по-своему непривычное для Антона чувство было уже тысячу раз им изученным. — Она позлится и прекратит, так будет лучше", — твердил сам себе парень, не ощущая никакого желания даже думать о том, что он, теоретически, может вернуться обратно.       По завершении урока Петров теми же лёгкими и выверенными движениями убрал принадлежности в рюкзак, а перед его лицом, будто бы из ниоткуда, материализовалась та самая девушка.       — Привет, — одноклассница дружелюбно улыбнулась, смущённо сцепив руки в замок за спиной. — Хотела познакомиться, меня Полиной зовут.       — Привет, а меня Антоном, — ощущая их диалог беседой первоклассников, Петров сдержал рвущийся наружу смешок.       — Ну, это я уже поняла, — хихикнула девушка. — Если тебе нужно, я могу помочь освоиться, показать школу.       — Было бы неплохо, спасибо, — Антон аккуратно накинул на плечо лямку рюкзака и тут же ощутил привычную ответную реакцию тела. Тягучая, но одновременно и колючая боль распространялась в области предплечья, сводила мышцы.       Полина неплохо справилась с ролью экскурсовода, но её раз через раз ускользающие к перчаткам, обтягивающим руки Антона, глаза, точно предупреждали о следующем вопросе девушки.       — Кхм... — Полина прокашлялась, как бы невзначай уводя глаза в другую сторону. — А почему ты в перчатках?       Как предсказуемо.       — В детстве произошёл один несчастный случай, в ходе которого я получил не очень симпатичные ожоги на ладонях. Они никак не мешают жить, но есть люди, которым наверняка не сильно приятно любоваться таким видом, — легко – именно так далась Антону эта удобная ложь, льющаяся из его рта каждый раз, когда кто-либо задавал этот вопрос. Петров улыбнулся, как бы утверждая, что это абсолютно неинтересная часть его жизни, и обращать на неё своё внимание ни в коем случае не нужно.       — Ничего-о-о себе... — с сочувствием протянула новоиспеченная знакомая, и от этого тона голоса Антону захотелось показательно сморщиться от неприязни. — Ну, главное, что сейчас всё в порядке, — подытожила Полина, и за понимание её даже захотелось похвалить. Тему быстро замяли и закинули куда подальше.       В компании друг друга ребята пришли к следующему кабинету, и Антон преспокойно устроился за своей новой партой.       До начала урока ещё около пяти минут, возможно, я успею проведать Олю.       От часов, висящих над доской, Антона вынудил оторваться чей-то заливистый гогот. Дёрнув головой в направлении звука, он увидел двух заходящих в кабинет парней. Их надменно-спокойная походка вразвалочку тянула за собой шлейф уверенности, и стоило Петрову более внимательно взглянуть на чёткий профиль одного из них, Антон будто бы ощутил удар под дых, разом выбивающий весь воздух из легких. Голова вмиг вскружилась, а перед глазами рассыпался град искр. Точно тревога своей сиреной окинула сознание, и мерцающий ярко-красный свет беспрерывно вспыхивал и угасал всё быстрее. Сердце пропустило удар, а после зашлось ускоренным темпом, отбивая свой чёткий ритм пульсирующей кровью в висках. Антон просто застыл и задержал дыхание, хлопая густыми белыми ресницами.       Что... это?..       Тело парня будто бы столкнули в бездонную пропасть, и подсознательные импульсы инстинкта самосохранения окутали разум. Вечное падение утаскивало его во мглу, шоковое состояние электрическим разрядом промчалось по рукам. Безосновательная паника забилась в груди истеричным мотыльком, пытавшимся вырваться на свободу. Но спустя пару секунд образ мотылька растворился, и беспросветную тьму души Антона ослепил яркий огонёк светлячка, который рвётся не на свободу, а к зашедшему в класс парню. Неизвестный юноше страх вынудил его просто бежать. Куда? Да чёрт его знает! Спрятаться бы куда-нибудь, да поскорее!       Шумно вскочив из-за парты, Антон торопливо выбежал из кабинета, наскоро пытаясь вспомнить, где конкретно Полина указывала ладонью на дверь в мужской туалет, приговаривая: "Ну а тут шанс умереть больше, чем в кабинете у директора, у вас там вряд ли райское ложе."       Фантомное ощущение чьего-то взгляда донельзя явно чувствовалось на спине. Будто бы липкое чернильное пятно размазалось между лопатками, вызывая противные мурашки. Словно на спину повесили мишень, и необходимо как можно скорее скрыться от ловкого и зоркого вооружённого охотника. Затвор кряхтит, лязгнувшая сталь холодным металлическим скрежетом окутывает мозг, и ты уже знаешь, что через несколько секунд услышишь оглушительный выстрел, который последует после.       Туалет Петров так и не нашёл, потому забежал в пыльное помещение, увешанное чужими куртками. Парень остановился, немного сгорбился и уместил ладонь на своей груди, ощущая безумные удары своего сердца. Все чувства смешались, будто бы оболочка, служившая гранью понимания своих эмоций и эмоций родственной души, тотчас лопнула, и в груди разливалась непонятная смесь из всего, что можно почувствовать вообще.       Звон окутал коридоры, но Антон не планировал идти на урок. Сейчас ему необходимо успокоиться, прежде чем вновь идти в кабинет, в котором точно будет... он. Мутный рассудок никак не хотел находить логичное оправдание случившемуся, то и дело наталкивая на очевидный вывод.       И это – обещанный вечный полёт?! Нет, такого быть не может. У меня уже есть родственная душа, не может же их быть две? Её кандидатура, конечно, не факт, что неоспорима, ибо я решил не проверять это перед тем, как сбежать. Но мир ведь не устроен так! А как же любовь двух сердец, которые объединяются воедино, чтобы окутать своих детей в ней, словно в чистом озере? А какие в таком случае дети? Да, пусть это легенда, но она же не может быть придумана попросту! Нет, это абсолютно точно невозможно. И какой здесь полёт, если ты падаешь в бесконечную бездну, пытаясь ухватиться за любую торчащую корягу, чтобы спасти себя? Это определённо какой-то навязанный бред, ползающий в углах разума, наводящий мягкотелую личность на ошибочные итоги, сводящий с ума беспорочные думы.       Родственная душа Петрова в унисон наступающему спокойствию смогла выдохнуть, и Антон решил, что это лёгкое недоразумение рушащейся из-за расстояния связи.       "Какие-то отголоски судьбы ведь должны пытаться достучаться до тебя, если ты отдаляешься от своей второй половинки?" — такими мыслями Антон успокаивал себя и неуверенно шагал назад, к кабинету.       У двери Петров вновь застыл, смотря на металлическую ручку. Какие-то особенные преграды появлялись перед парнем, стоило представить возможную реакцию своего организма после повторной встречи с одноклассником.       К этому в любом случае необходимо привыкнуть, иначе оставшийся учебный год канет в лету.       Смело схватившись за ручку двери, Петров немного поморщился от боли, которая вмиг окутала мягкую ткань ладони.       — Извините за опоздание, можно войти? — Антон говорил это учителю, но не смел оторваться от разглядывания класса. Отсутствие провокатора двояких чувств повлекло за собой заметное облегчение. Петров радовался каждой данной ему минуте перед проверкой своей теории, оттягивая неизбежное.       — Первый день в новой школе, а уже опаздывает! Что за поколение пошло, вовсе не задумываетесь о репутации! Заходи уже, — недовольно отчеканила учительница, и Петров опасливо сел за своё место.       Второй урок мог послужить отличной возможностью для отвлечения, но Антон точно предчувствовал надвигающуюся на него опасность и терял любую возможность сконцентрироваться. Парень всё крутил злосчастную ручку, ненароком хмурясь от череды волнительных мыслей.       Сумасшествие какое-то, почему я вообще об этом думаю?       Петров сам решил, что его доводы в корне обречены на провал, банально невозможны, но зачем-то трепетно обдумывал каждый свой последующий шаг. Раздраженным движением головы смахнув прядь упавших на лицо волос, Антон уверил себя, что это его никоим образом не касается, и проблема не может заключаться в том парне. Его одноклассник просто оказался не в то время и не в том месте, так что из-за сложившейся таким образом картины, именно он кажется единственным виновником столь странного, пугающего, но приятного чувства.       Просто совпадение.

***

      Стоило выйти из кабинета в числе первых ради того, чтобы навестить сестру и узнать, как у неё дела, Антон увидел на другом конце коридора того парня, что стоял, вразвалочку облокотившись на стену. Он поймал Петрова взглядом и двинулся в его сторону. И пусть между ними было достаточно большое расстояние, Антон точно почувствовал, что от былой уверенности ничего не осталось. Ощутил пылающий огонь, которым вспыхнуло его сердце, и могло превратить в пепел абсолютно всё его нутро, раскрыть каждый сантиметр его подноготной. Поставив под сомнение все прошлые твёрдые, собственноручно созданные напутствия, которыми он успокаивался, юноша сделал резкий оборот на сто восемьдесят градусов и бросился бежать.       — Да стой ты! — прорычал парень за его спиной, и Антон точно услышал появившийся топот сзади, но останавливаться ни в коем случае не планировал.       Сердце зашлось таким обезумевшим грохотом, что тревожная пелена, громогласно заставляющая бежать, оставалась приглушенным криком на фоне твёрдого стука. Мимо проплывали какие-то коридоры, вслед кричали учителя, но Петров продолжал бежать, пытаясь маневрировать между остальными учащимися. А куда бежать? В какой-то хаотичной истерике Антон периодически останавливался и терял время, нервно оглядываясь по сторонам, чтобы обдумать, в какой поворот на этот раз улизнуть.       Здесь же должно быть какое-то место, в котором можно спрятаться?!       Он в абсолютно проигрышном положении из-за того, что как минимум не знает, куда ринуться ради спасения. Перепрыгивая через ступеньки то вверх, то вниз, юноша забежал в очередной коридор. Недоверчиво обернувшись, Антон прислушался, стараясь по звуку бега определить расстояние между ним и охотящимся на него парня. Но ничего не услышал.       "Он не стал догонять? — мелькнула у Петрова мысль и он, сильнее склонив голову, замер, ощущая себя загнанным в какую-то ловушку, смысл которой ещё не уловил. — Эхо точно разнесло бы этот топот по этажу, я бы услышал..."       Злосчастная дверь позади Антона, что вела в другое крыло, резко распахнулась, и даже не смотря на пришедшего, парень точно знал, кто именно сейчас стоит за его спиной.       — Я тебя всё равно догоню, на кой хуй ты бегаешь? — как только в воздухе застыл этот раздраженный голос, ноги сами унесли Антона вглубь коридора, в попытке вновь найти безопасное место.       Выругавшись, преследователь продолжил погоню, а Петров продолжал отчаянно бежать, будто бы это поможет скрыться от похитителя ровного дыхания. Столкнувшись плечом с массивным и широким одноклассником, Антон болезненно прошипел себе под нос, подпрыгнул на ноге, чтобы не потерять равновесие, и тут же продолжил наворачивать круги по школе. Когда дыхание зашлось каким-то неестественным хрипом, а ноги, несмотря на приток адреналина в организме, предательски отказались бежать, Петров наконец принял решение куда-нибудь спрятаться. Приоткрытая рядом дверь благоволила его желанию, будто бы сама намекала на то, что скрывающаяся за ней комната послужит отличным укрытием. Антон без каких-либо размышлений юркнул в помещение, захлопнув за собой дверь. К его огромному счастью помещение пустовало и являло из себя спортивный зал. Натянутая в центре волейбольная сетка аккуратно покачивалась в абсолютной тишине.       — Да отойдите нахуй! — где-то вдалеке раздалось приглушённое рычание, доносившееся даже сквозь закрытую дверь.       — Роман! — прокричала вслед учительница.       Сколь принципиален и целеустремлен его преследователь, Антон не знает, но точно чувствует это горящее синим пламенем раздражение.       Чужое раздражение.       Петров настороженно смотрел на дверь, делая маленькие и тихие шаги назад. Будто самый мельчайший шорох выдаст его с потрохами, раскроет и без того сразу выдающее его укрытие. Топот стал более слышимым, но у двери вдруг замедлился и вовсе исчез. Антон поджал губы и прикрыл глаза, готовясь к выстрелу. Щёлкнувшая ручка заменила оглушительный хлопок ружья, и Петров с горечью шумно выдохнул, принимая своё поражение.       Дверь в ту же секунду открылась и Рома недоверчиво оглядел помещение в поиске посторонних людей. Его взлетевшая ввысь бровь точно демонстрировала, что всем присутствующим были бы оказаны особые профилактические меры и их "вежливо" попросили бы удалиться. Синие глаза, смотрящие из-под полуприкрытых век, лишь на секунду остановились на Петрове, который машинально сделал ещё один небольшой шаг назад.       Рома закрыл за собой дверь, перед этим проверив наличие свидетелей в коридоре. Дрожь окутала плечи, а в груди выл какой-то безумный ветер, мечущийся из стороны в сторону. Однако перед тем, как между ними наступила логическая развязка, Пятифанов остановился. Просто осмотрел Петрова, а от его взгляда Антону отчетливо казалось, что его изучают столь трепетно, что вот-вот залезут в самые сокровенные секреты. Незначительные секунды обоюдного молчания и бездействия, за которые им двоим, кажется, пришлось принять множество новых деталей своей жизни, нашлись для Петрова предательски долгими. Рома принялся решительно подходить к Антону, а Антон в такт всем его шагам пятился назад ровно до того момента, пока не почувствовал макушкой и спиной сетку, в которую упёрся. Когда расстояние между ними едва оставалась в рамках культурного, Пятифанов остановился и повременил. Петров не решался заговорить первым, потому в момент столь интимного молчания с легким мандражом оглядывал Рому, воспользовавшись удобным моментом.       Ведь раньше у Антона не было случая подчеркнуть все удивительные особенности Пятифанова, изучить его лицо столь близко и заметить множество невероятно красивых деталей: россыпь редких маленьких родинок, густые ресницы, ровный нос и впадинки ямочек на щеках.       — Нам надо поговорить об "этом", — наконец заговорил Рома и указательным пальцем нарисовал рваную линию между ними. Лишь увидев уверенность его визави, Антон тут же попытался ей соответствовать: расправил плечи, скрывая любые импульсы своих чувств, и едва заметно нахмурил брови.       — О чём "об этом"? — делано невозмутимо парировал Антон, вызывающе вскидывая брови. Но за демонстративным образом стойкости парень ощущал сумасшедшее сердцебиение. Он словно не чувствует рук, не слышит свой голос и звуки вокруг – всё затмевает стук собственного сердца, пока в глазах мелькают бесцветные, плавающие полосы.       — Ты сначала будешь бегать от меня по всей школе, а потом делать вид, блять, что ничего не произошло? — ухмыльнулся Рома, обнажая заметные клыки. Его презрительный взгляд из-под прикрытых век беззастенчиво скользил по Петрову и, кажется, Антон просто не может оторваться от столь обворожительных глаз.       — Ты обознался. — выпалил Петров, но спустя секунду осознал свою ошибку, тут же желая схватиться за лоб от досады.       — То есть сам понимаешь, о чём я подумал? — Рома кивнул головой. — И хочешь продолжать играть в дурачка?       Антона беспардонно загнали в тупик, и он не придумал ничего лучше, чем просто уйти. Но стоило ему сделать шаг в сторону, Рома встал напротив и сомкнул пальцы в сетке, перекрывая рукой путь к отступлению и напирая сильнее. Петров оказался прижатым самым нахальным образом к прогибающейся под давлением волейбольной сетке.       — Нихуя, — Рома покачал головой в разные стороны. — Никуда ты не уйдешь, руки давай, — уверенно выставив ладонь, парень задержал её в воздухе. — Перчатки только сними свои.       — Ты не знаешь правил? "Этого" не может быть, — Антон издевательски передразнил Рому, так же, как и он ранее, указав пальцем сначала на него, потом на себя. — Но сочту за комплимент.       — Слышишь... — тон голоса Ромы стал угрожающе тихим, пробирался в голову и заставлял беспрекословно подчиняться, — я знаю абсолютно всё и сам не меньше охуеваю от ситуации, но лучше бы тебе послушаться, — в его глазах точно блеснул какой-то дьявольский огонёк.       — Ты думаешь, что я твоя родственная душа, и пытаешься меня запугать? — Антон усмехнулся. — По-моему, я забираю права командира в таком случае, вряд ли ты решишься меня избить.       — Руки давай, — серьёзно отрезал Рома, и сразу после его фразы по коридору отвратительным звоном раздалась уже порядком надоевшая трель. Петров ловко юркнул под рукой прижимающего его парня, воспользовавшись его секундным замешательством из-за звонка и торопливо направился на урок.       Теперь у Антона нет никаких сомнений: "Этот парень точно моя родственная душа". Невозможные чувства охватывали его с новой силой, стоило Роме приблизиться.       Если он чувствует то же самое, у меня не хватит сил его переубедить и сдержаться.       Однако вне зависимости от сумасшедшего фейерверка под рёбрами, необходимо было сбежать, дать Роме шанс жить счастливо, но не со своей судьбой. Так ещё и с парнем!       Но тянуло невозможно. Красная нить, соединяющая их сердца, натянулась до пределов, сокращаясь в длине. Петров не уверен, достаточно ли у него выдержки, чтобы противостоять сладострастному и самому желанному падению в бездонную пропасть.

***

      Весь оставшийся школьный день Петров маневрировал между учащимися, пытался скрыться в толпе, намеренно уходил в другую сторону, когда видел на горизонте Пятифанова. Развернуться и беспристрастно надорвать красную нить оказалось сложнее, чем предполагалось. Отдаляясь от Ромы, Антон ощущал невозможную обиду, но не понимал, свою или Ромину. Найти родственную душу, но понимать, что по всем пунктам вы не имеете возможности быть вместе – больно. Жаль, что нить из груди нельзя вырвать с корнем. Она всё равно постоянно будет саднить, напоминать о себе и сжимать кровоточащее сердце в тисках.       Но даже если Петров тратил все силы на то, чтобы избегать Рому, то его преследователь ту же цель не поддерживал. Пятифанов напомнил о себе даже в весьма повседневной череде действий: Антон преспокойно дожидался, пока общее скопление его одноклассников заберет куртки и выйдет из тесного помещения. Такие места Петрову к посещению запрещены из-за того, что толкучка буквально болезненна. А Рома, отследив его ожидание, каким-то известным лишь ему одному способом вычислил куртку Антона и кинул на плечо хозяину. Во всех своих жестах он такой, кажется, существовал лишь один, и по иронии вселенских правил столь запоминающийся экземпляр достался именно Петрову, который не может похвастаться силой выдержки.       Антон встретил Олю уже после уроков: та преспокойно ждала его на лавочке около главного входа, но, только завидев брата, вскочила, желая наконец вернуться домой и поделиться новыми впечатлениями. Петров как никогда был благодарен сестре лишь за то, что она просто присутствует рядом. У Ромы не будет возможности перехватить Антона и стараться пообщаться вне школы как минимум потому, что рядом вышагивает Оля, напевая какую-то песенку из мультфильма и рассказывая о новых подружках. И весь оставшийся день Антон наполнял душу Ромы своей печалью, а Рома дополнял его лиричное настроение своим раздражением.       На второе за месяц требование переехать Карина сердито свела брови к переносице, но тут же осадила себя.       — Продержись какое-то время, пожалуйста. Хотя бы пару недель, мы не можем уехать в другое место именно сейчас, — устало вздохнула мать и одарила сына виноватым взглядом.       Пару недель.       Антон в первый же день готов рухнуть от искрящихся чувств в его груди. Еле на ногах стоит, пытаясь найти точку опоры, которая будет заключаться не в Роме.       Несколько недель? Звучит как невозможная задача.       Антону хотелось волосы на голове рвать от ироничности событий в его жизни. Сбежал, чтобы позволить своей родственной душе жить счастливо, и встретил её здесь. Именно сейчас Петров со всей искренностью понимает, что так просто уехать не смог бы, окажись та девушка его судьбой.       "А может я просто влюбился сильнее прежнего? Может ещё не факт, что именно Рома моя судьба?" — Антон предполагал, что подобные размышления в самой своей сути бессмысленны, но не мог перестать обнадёживать себя.       Всю ночь Петров не мог уснуть из-за чувств Ромы.       Господи, да прекрати ты на меня злиться!       Антон отвечал тем же раздражением из-за того, что не мог добиться заслуженного отдыха и наконец уснуть. Уставший от тяжелого дня, раздосадованный собственными рамками Петров так и продолжал недовольно вздыхать, без возможности сомкнуть глаза из-за смеси неописуемой любви и своей злости, которая приобретала двойной эффект из-за злости Ромы.       Ну прям соревнование настоящее: "кто кого перезлит".       Замкнутый круг продолжался практически до утра, но оставшиеся несколько часов сна не смогли подарить необходимых сил и энергии.       И со всей своей усталостью Антон плелся в школу, пока рядом припрыгивала Оля. Комичная и показательная картина их очевидной разницы. Девчушку сразу у раздевалок перехватили её новые подружки, показывая ей какие-то разноцветные маленькие резинки, от которых Оля была прямо в восторге.       Детям так мало нужно для счастья.       Петров решил, что сестра вполне справилась с социализацией и переживать за неё нет смысла, потому мирно направился к нужному кабинету, переживая полноценно уже только за себя. Уж в старшей-то школе пора научиться общаться с новыми людьми хотя бы на одном уровне с одиннадцатилетней сестрой. Из мыслей парень был вырван кое-кем, кто был настроен явно недружелюбно. Или уж чересчур дружелюбно – точно сказать было нельзя. Рома облокачивался на стену поодаль, расплывался в лукавой улыбке и сверкал хитрыми голубыми глазами. Антон готов был растечься прямо на месте, ощущая себя причиной такой чудесной и столь подходящей Пятифанову эмоции, но не позволял ни одному мимическому жесту выдать его зачарованность.       Серьёзно подойдя ближе, Петров недовольно дёрнул головой, немо спрашивая, мол: "что?"       — Как спалось? — выпалил Рома и прикусил нижнюю губу.       — Прекрасно, а зачем интересуешься? — Антон направился к кабинету, пока Пятифанов втесался в его скромную компанию без приглашения.       — Ты не сможешь прятаться от меня вечно. Мы поговорим, это не обсуждается.       — Ты не сможешь указывать мне, что делать, — Рома на услышанное тяжело вздохнул и встал напротив Антона, перегораживая ему путь собой.       — Смогу, потому что, кажется, имею на это вполне обоснованные причины, — Антон лишь фыркнул.       —"Это" ты придумал сам, я здесь ни при чём, — Петров попытался обойти своего милого визави, но Пятифанов зеркально повторял все его движения, не позволяя уйти.       — Ты дал мне слишком много поводов для очевидного понимания правильности моих мыслей.       — Нет, ты просто безнадёжно самоуверенный, Рома.       Ладно, с такими выражениями нужно быть поаккуратнее.       После сказанного Антон буквально ощутил лязгнувший по сердцу нож, сотворивший глубокую рваную рану. Петров уничтожает их двоих, заставляет одновременно сгорать дотла. Антон показательно развернулся и направился в другую сторону, оставляя Рому в одиночестве. И это было, чёрт возьми, невозможно сложно!       Взгляды Пятифанова, которыми он одаривал Антона, были практически ощутимыми. Они воровали дыхание, заставляли встрепенуться под покровом сладкой и игривой дрожи прямо в сердце. От него нереально оторваться, так и хочется любоваться каждым сантиметром обворожительных черт лица Ромы, созерцать абсолютно незнакомые Петрову привычки Пятифанова, трепетно запоминать каждые из них, быть ближе и быть единственным.       "Вот бы коснуться его плеч, — Антон и не заметил, как мечтательно склонил голову набок, наблюдая из-под расслабленных век за широкой спиной Пятифанова, пытавшегося вывести какую-то формулу у доски. — Слишком идеальные очертания, он вообще человек?"       Антон предпочел бы любоваться им издалека вечно, если бы не особо упрямый характер Ромы. Из-за ранее упомянутой безнадежной самоуверенности он каждую перемену оказывался рядом с Петровым и как бы невзначай кивал в сторону нелюдимого места. И чем больше Антон отказывался, тем ощутимее в его же груди разливалась злость Пятифанова.       Исправно держится для таких тотальных эмоций.       Но было очевидно, что сдерживаемый поток однажды взорвется, и ударной волне взрыва Роминых чувств вполне подвластна возможность снести всё в округе.       — Перед пятым уроком в актовый зал, на! — появившийся прямо перед лицом одноклассник заставил Антона недоуменно поднять брови. — Ну, типа, всех предупредить попросили, но тебя не было, вот я и сказал, — активная жестикуляция, предположительно, бурята, который своей беззастенчивой улыбкой оголял сквозную дыру в верхнем ряду зубов, выдавала его волнение, но Петров не обратил особого внимания на столь значимую мелочь.       — Хорошо, спасибо, — Петров деловито кивнул и улыбнулся по-детски забавному парнишке, который продолжал мяться в сомнениях перед Антоном, покачиваясь на носочках.       — Э-э-эм... — протянул бурят, но тут же развернулся и махнул рукой, — ладно, бывай, на!       Как и было заявлено, перед пятым уроком Антон попытался самостоятельно найти актовый зал. Потеряв уйму времени, Петров понадеялся на то, что не заявится по-хозяйски с очередным опозданием, и это проходящее в зале "что-то" ещё не началось. Скрипнула деревянная дверь, и Антон взволнованно заглянул в помещение. Никого не было. Мозг по своему желанию принялся генерировать различные сговоры, их причины и всевозможные последствия, но самая очевидная мысль, посетившая голову юноши, тут же растворила все остальные предположения.       Рома.       Парень уверенно шагнул в зал, настраивая себя на то, что прямо здесь и сейчас ему необходимо чётко и ясно доложить свои намерения – вырвать эту нить, но не раскрыть истинную причину. Нарисовать чёрную жирную точку гелиевой ручкой, и так, чтобы ни под каким предлогом её нельзя было бы не увидеть.       Петров вышел в центр зала и из-за бордовой длинной шторы показался Рома.       — Чтоб ты знал, я понял всё, как только зашёл, — Антон бесстрастно увёл взгляд в сторону.       — Мне, если честно, абсолютно плевать. Главное, ты ведь пришёл, — Пятифанов вновь встал точно напротив Антона, но намного ближе прошлых раз.       Невозможно.       Так сильно хотелось обмякнуть в объятиях Ромы, так сильно хотелось позволить сердцу уйти в беспощадно желанный пляс, что держаться ровной и бесчувственной стеной казалось невозможным.       — Не обольщайся, обманом ведь затащил, — с губ Петрова срывалось искусное, но напускное равнодушие. Скрывать свои истинные чувства было уже выработанным временем умением, но развивалось оно всегда из-за разных причин. Однако один сожалеющий, виноватый взгляд матери служил вполне обоснованным поводом для такого непростого навыка.       — Дай мне руки, — практически прошептал Рома, шагнув чуть ближе к Антону. Петров рефлекторно попятился назад.       — Я пришёл не для этого, так не может быть, Рома, это не по правилам.       — В этой игре нет правил, просто дай мне руки, раз уверен, что я ошибаюсь, — настойчиво продолжал Пятифанов.       — Нет, это бессмысленно, просто... — нервозность подкатила ощутимым комом к горлу, — просто прекрати чего-то добиваться. Ты ошибаешься и делаешь мне этим больнее.       — Знаешь, всё было бы так просто, если бы я не чувствовал твою блядскую боль! — съязвил Пятифанов, хмуря брови. — Теперь видишь, в чём загвоздка? Так что просто сними свои перчатки и вытяни руки!       — Нельзя, нет, просто... невозможно, — Петров понимал, что теряет былую непоколебимость, поддаваясь импульсам своих чувств, потому резко развернулся и вновь спасался скорейшим побегом.       Возможно и спасся бы, если бы не резко схватившая его ладонь рука Ромы. Кисть отозвалась ярчайшей болью, словно тысячи раскалённых игл пронзили плоть насквозь. Жгучее ощущение обвило запястье, распространяя свои режущие мазки до локтевого сгиба. Петров неестественно дёрнулся от выстрелившей в ладони боли, аккуратно согнулся и рвано вздохнул, замирая. Эта боль обвивала вокруг шеи удавку, затягивала покрепче и лишала доступа к кислороду. Всё тело вздрагивало от ощущения нестерпимых адских прикосновений. Будто оголённые нервы скрутили в тисках, нанизывали их волокна на торчащие штыки, собирая в хаотичную картину из белых пучков. Антон едва приоткрыл рот в беззвучном всхлипывании и зажмурился. Пятифанов отпустил руку, оставшись стоять в полном замешательстве.       — Извини, я... — Рома аккуратно шагнул ближе, пытаясь выявить причину такой реакции, которая, по его вполне очевидному ожиданию, надёжно скрывалась под перчатками.       Петров так и держал руку вытянутой, не смея прикоснуться к ней. Со стороны его попытки победить боль выглядели крайне непривычно. Ведь все люди, ощущая какого-либо характера болевые ощущения, хотят растереть ушиб, обхватить ладонью. Но Антон так и стоял, ожидая момента, пока мучительный пик стихнет.       — Не касайся меня.       — Покажи руки.       В один голос заговорили парни, перебивая друг друга, предположительно тогда, когда момент болезненных чувств закончился. Антон поднял уставший взгляд на Рому, но трещины, которыми покрылась стеклянная нежно-зеленая оболочка, конкретно Пятифанову были видны более чем отчетливо.       — На руках нет ничего, — впервые за долгие годы Петров говорит касаемо своей самой сложной темы честно. Контрастно ощущать тяжесть, когда вновь поднимается заезженная, проклятая и всем сердцем ненавистная причина надоевших перчаток и бинтов, ведь ложь из раза в раз давалась легчайшим образом.       — Да-а-а, я видел, вообще ничего, — саркастично протянул Рома и потянулся к локтю Антона, явно желая в итоге самостоятельно стянуть перчатки, но Антон отпрянул, словно вот-вот обожжётся.       — Болезнь бабочки! — стыдливо выпалил Петров, пытаясь повлиять на надвигающуюся на его кожу руку. Пятифанов в замешательстве застыл, вглядываясь в лицо Антона. — Болезнь. Бабочки.       — Что? — Рома непонятливо дёрнул головой, а в его глазах плескалось неприкрытое волнение.       — Она называется так, потому что моя кожа столь же чувствительна, сколь ранимо крыло бабочки, — Петров с досадой увёл глаза в сторону, уже предвкушая одну из двух реакций, которую он встречал по мере своей жизни: отвратительная жалость или язвительные издёвки. В этом случае актуальны были оба, ведь помимо того, что человек напротив – родственная душа Антона, он по своей натуре более грубый и менее компромиссный.       — Тебе больно каждый раз, когда тебя касаются?       — Мне больно абсолютно всегда, когда касаются меня или когда я касаюсь чего-либо, — Антон всё ещё не мог побороть в себе страх посмотреть Роме в глаза и увидеть одну из предсказуемых реакций, потому так и смотрел куда-то в угол своими бегающими из стороны в сторону радужками.       — А как ты ходишь? — бестактный интерес явно взял вверх над Пятифановым, и он... рассмеялся? Антон ошеломлённо взглянул на Рому, который пропустил пару невинных смешков. — Нет, ты можешь не отвечать, это в ознакомительных целях.       — Больно. Всё больно. К счастью, степень чувствительности моей кожи не запредельная, так что такие касания терпимы. Бинты помогают, — Антон продолжал вглядываться в лицо Пятифанова в некотором замешательстве, но не видел ни единого намёка на ожидаемую эмоцию.       — То есть, на руках тебя носить?..       — Нет, будет ещё больнее.       — А вопрос корректности уже не поднимается, да?       — Господи... — устало выдохнул Антон и закатил глаза. — Мне, кстати, до сих пор больно, — Петров кивнул в сторону своей кисти. Рома задумчиво уставился на чужую руку, чуть хмурясь.       — Я не знал.       — Ну а как ты мог знать? — Антон немного замялся, видя, что парень не хотел делать ему больно, но не испытывал этой приевшейся привычной жалости. И Антон был в этом абсолютно уверен потому, что буквально почувствовал бы. Петров неловко помялся и сделал очередной шаг назад, но на этот раз более уверенный. — Собственно, раз ты теперь знаешь, любые вопросы сняты?       — Ты про "это"? — Рома ухмыльнулся, вновь поводив указательным пальцем в воздухе. — С чего бы? Теперь я буду просто знать, что мы связаны, а не просить доказать мне это.       — Нет, в смысле, я...       — Мне всё равно на твою болезнь, честно, — отрезал Пятифанов.       — Нет! Я не даю тебе никакого разрешения на эту "связь", я не участвую в твоей "связи", — на первом, столь актуальном и излюбленном слове Ромы, Антон намеренно сделал акцент. Он не говорил его, а буквально выплевывал.       — Боже, ты как неприступная принцесса! Скажи, мне нужно подарить тебе пару букетов, чтобы ты растаял? — Пятифанов наклонился корпусом вперёд и ослепил своей лукавой улыбкой.       — Ты невыносим, Рома! Прекрати,— прошипел Антон, но уже смирился с тем, что он теперь навек пленник невероятной улыбки Пятифанова. Особенной, игривой и задорной улыбки, которая удивляет своим едва наглым, довольствующимся возможностями созданной вседозволенности, хозяином. — Ты же понимаешь, что сейчас буквально пытаешься набиться в партнёры к парню?       — Это не я пытаюсь, а так было суждено, что теперь поделаешь?       — Так не бывает, ты заблуждаешься.       — Бывает, и ты это видишь.       — Тебе точно надо поработать над своей самоуверенностью, — Антон выдохнул и наконец привёл диалог к логическому заключению своим уходом.       — Мы ведь ещё поговорим! — услышал Петров себе вслед, и готов был поклясться, что выдержать этот разговор было запредельно тяжело. Как Рома не понимает, что его чрезвычайно рискованные поступки могут аукнуться? Он посчитал возможным не проверять теорию их "связи", а просто верить, что они родственные души, не желая в лишний раз делать Антону больно. Это столь трогательно, сколь и предательски подло по отношению к Петрову, который теплит надежду не поддаваться этой любви. Как ей не поддаться, когда человек ради тебя готов наполнить всю свою будущую жизнь неосведомленностью, готов даже не касаться тебя, а просто быть рядом? Как прогнать это очаровательно чувство, когда к тебе относятся с неизвестным ранее пониманием, однако не боятся тебя, не приписывают к "недееспособным" и не продолжают настойчиво выведывать все нюансы? Рома во всех своих порывах абсолютно честен — он просто хочет быть рядом. Глупо, но до чего же смело.

      Стоило Антону остаться в одиночестве, он снова поддался мысленным возмущениям, проклиная злодейку-Иронию собственной жизни. Ведь он заходил в актовый зал с твёрдым намерением не раскрывать истинную причину невозможности их связи и, помимо того, вынудить Рому каким-либо способом принять то, что им нельзя быть вместе. Но диалог привёл к изумительным итогам – всё с точностью до наоборот!

***

      Две недели. Нужно было продержаться две недели. И каждый раз, когда Антон встречался взглядом с Пятифановым, парень ощущал распускающуюся под рёбрами обиду. В этой игре Петрову предстояло поставить на кон весь мир и, даже если Рома этого не понимает, позволить расправить ему крылья. Антон боялся поддаться этому соблазняющему чувству, забыть все прежние мысли. Боялся, что они будто бы по собственному желанию могут раствориться, остаться бессмысленным осадком в сознании и быть в итоге вышвырнуты за пределы рассудка.       Бесконтрольное наитие так и притягивает к Роме, но Антон старательно держится на безопасном расстоянии. Не показывать свои чувства – лишь половина важнейшей ежедневной задачи Петрова, необходимо было и не дать этим чувствам улизнуть и раздаться эхом в душе Пятифанова. А это уж происходит по эфемерным законам невидимых сил, и вряд ли Петров в силах подчинить себе вселенские порядки. Пока что Роме предстоит везти за двоих эти нагруженные неизвестными проблемами санки, но Антон, впоследствии решивший вновь сбежать, готов принимать удар на себя. Его бессмертная совесть говорит, что это единственно правильный выход из ситуации, и Петров повинуется. В кой-то веке помогло и присутствие новоиспеченной подруги – Полины, которая чаще, чем раньше, стала появляться в скромной компании Антона, отрезая все шансы Ромы навязаться к нему. Не будет же он так беспечно раскрывать при людях то, что его родственная душа – парень. И не просто парень, так ещё и тот, кто напрочь отказывается принимать хотя бы веру в их связь. Проплывающий мимо них силуэт Пятифанова тут же приковывал внимание Петрова, постоянно вынуждал заглянуть в эти наглые и раздражённые глаза, которые открыто доносили маяки эмоций их хозяина Антону.       Будто бы я и без этого не чувствую твою обжигающую злость.       — Слушай, Антон... — Полина скромно опустила голову, своим голосом вынуждая оторваться от гляделок с проходящим мимо Ромой. Антон в вопросительном жесте склонил голову, наблюдая за смятением девушки, — давай отойдем, а то здесь шумно слишком, — пробегающие мимо семиклассники и вправду визжали как не в себя.       — Меня сестра уже ждёт, не могу задерживаться, — юноша почувствовал в этом странно-стеснительном поведении что-то внезапно отталкивающее. Сознание само навязывало скорее ретироваться и не проверять, что за тему хочет поднять девушка напротив.       — Мне буквально на минуту, просто, мне кажется и ты...       — Извини, давай в следующий раз. Она маленькая ещё, не хочу заставлять её сидеть и ждать меня дольше положенного, — Полина успела лишь рвано поднять голову, явно желая попытаться найти новую причину для возможности их личной беседы, как Антон уже беспардонно удалился.       Резко завернув за стену, Антон планировал скорее спуститься к сестре, но его вновь поджидал приятный сюрприз. Кто-то аккуратно подцепил край его рубашки со спины, притягивая к себе. Спустя миг Петров уже очутился в пустом классе, а доходчиво объясняющий способ утянуть его в кабинет, никоим образом не касаясь его кожи, ещё до момента оборота вокруг себя обличил инициатора встречи.       — Рома, я тороплюсь, — устало выдохнул парень, оборачиваясь к Пятифанову. — Ты не можешь так нагло вторгаться в моё личное пространство, сколько раз я должен это повторить?       — Сотню тысяч, — беспристрастно ответил Пятифанов, ухмыльнувшись.       — Если это поможет, я могу начать хоть сейчас.       — Не поможет, — блеск в синих глазах приковывал ответный взгляд, опылял рассудок сладко-вязким осадком и разливал под рёбрами теплую негу.       — Тогда зачем?..       — Чтобы я послушал твой голос, — рука Ромы аккуратно поднялась, потянувшись к упавшей на лицо Антона пряди платиновых волос. Но Петров сделал уверенный шаг назад, отклоняя голову в противоположном направлении.       — Принципиально буду молчать, тогда отстанешь?       — Не-а, — на услышанное Петров тяжело вздохнул. — Сколько ты ещё будешь бегать и отрицать очевидное?       — "Очевидное" очевидно лишь тебе. Пока ты просто заставляешь меня поверить в то, что мы как-то связаны.       — Сомневаешься, что заставлю?       — Очень сильно сомневаюсь, — Антон резко развернулся и подошёл к двери, которая, как назло, ранее самостоятельно захлопнулась за ним. Никаким иным образом спасать положение не получалось, Петрову из раза в раз приходилось бороть в себе все вспышки фейерверка в груди и уходить. Стоило юноше потянуться к двери, Рома опередил его, настежь открывая её. — Игры в джентльмена? — съязвил Петров, бросив беглый взгляд на Пятифанова.       — Просто оберегаю крылья бабочки от ранений, — Антон недоверчиво вскинул брови и, не раздумывая, ушёл.       Да, он более чем отчётливо понял сразу, зачем был сделан этот жест. Но не хотел, чтобы это оказалось правдой. Легче было бы оставить свою родственную душу, будь она эгоистичным и пропитанным желчью человеком. А Рома помимо того, что хочет беседы, но уважает желание Антона уйти, не пытается возразить или остановить его, даже открывает перед ним дверь. Не относится как к калеке, которого необходимо держать под присмотром в отведённой для этого комнате с мягкими стенами. Рома переживает, но точно не станет уподобляться поведению матери, которая в детстве считала верным решением усадить сына на инвалидную коляску. Отобрать у него жизнь, пусть и сделать её таким образом более безопасной.       Рядом с Ромой было тяжело улыбаться не слишком часто и ни в коем случае не перебарщивать. Но рядом с Ромой было нужно ровно дышать и стойко держаться на своих двоих, пусть и дыхание каждый раз заходилось какими-то неритмичными обрывками, а ноги становились ватными. Легко представить шероховатость его языка, но ещё не факт, что Пятифанов не из тех, кто откусят по локоть.       Оля подпрыгнула, завидев на горизонте брата. Вновь почти бросилась к нему в объятия, но вовремя осадила себя и своё по-детски умилительное стремление к близкому контакту. Антону бы хотелось без преград запустить руку в её пушистые белокурые волосы, потрепать и прижать к себе, ощущая, как маленькие ручки девочки обвивают его. И Оля безмерно хотела бы того же, но была сильной девочкой и своей стойкостью одаривала брата уверенностью, что он такой же, как она.       Весь оставшийся день Антон ощущал бесконтрольную влюблённость, расцветающую у него в душе всё новыми красками. Это чувство точно было совместной работой двух бьющихся в унисон сердец. Их любовь смешалась между собой, окутывала каждого из них волной невозможного желания. Желания всего. И если Рома этим чувством жил, то Антон продолжал реализовывать попытки откреститься от него, хоть и ощущал себя уже утонувшим в болоте человеком, не прекращающим верить в спасение даже тогда, когда на дно, на котором он находится, не пробивается ни один лучик света.

***

      Новый школьный день, как бы то печально ни было, начался не с Ромы, а с Полины, которая внезапно присоединилась к Антону, перехватив его у раздевалок. Хлопая густыми ресницами, девушка смущённо отводила взгляд в сторону каждый раз, когда между ними появлялся зрительный контакт. Петров подозревал неладное явно неспроста, и он убеждается в верности своих догадок каждую секунду, что проводит с Полиной. Девушка резко остановилась у кабинета, поджала губы и тяжело выдохнула.       — Помнишь, я вчера хотела поговорить кое о чём? — издалека начала Морозова, накрутив прядь своих чёрных волос на палец. — Сейчас у нас подходящая для этого минутка?       — Да, вполне, я тебя слушаю, — Антон не смог бы ответить иначе, учитывая, что помимо Полины друзей на новом месте не прибавилось.       — В общем-то, я не совсем понимаю, конечно, как правильно выразиться... — девушка неловко усмехнулась, пока Петров, по чувству появившегося наваждения, повернул голову направо и встретился с привычно наглым взглядом из-под прикрытых век.       Рома сидел на лавочке поодаль, раскинувшись на ней по-хозяйски, пока рядом устроился его друг и что-то без умолку тараторил, дополняя свою речь активной жестикуляцией. Лёгкая улыбка украшала вечно серьёзное выражение лица и добавляла всей мимике томного и бесконечно привлекающего настроения. Голос Полины звучал приглушённым "ла-ла-ла", и Антон, даже если попытается, не вспомнит, в чём была суть всего её красочного монолога.       — Антон? — более настойчиво сказала Морозова, вынуждая парня наконец оторваться от гляделок с Пятифановым.       — Да, повтори, пожалуйста, я немного задумался, — девушка протяжно вздохнула, но со второй попытки смогла более точно и кратко выразить свои мысли:       — Мне кажется, что я не одна чувствую маленькие маяки между нами, ведь так? — Антон пытался ей немо возразить, приподнимая одну бровь. — В общем, как я думаю, будет уместно проверить мою теорию, чтобы понимать, что нас ждёт в будущем, — Полина славно улыбнулась. — Я долго ждала чего-то подобного, не буду скрывать, — щёки девушки покрылись румянцем, а её руки потянулись точно к ладоням Антона.       Петров не успел даже пискнуть, отшагнуть или запротестовать, как появившийся рядом Рома беспардонно влез перед ним, окинув протянутые девичьи руки презрительным взглядом.       — Придётся подождать ещё, — отчеканил Пятифанов, а Полина растерянно опустила ладони, нахмурив тонкие брови.       — Рома? Ты чего делаешь? — тряхнув в недопонимании головой, девушка бегала полными замешательства глазами от Ромы к Антону, как бы пытаясь выявить причину без слов.       — Полин, у меня уже есть родственная душа, давай не будем возвращаться к этой теме и сделаем вид, что ничего не произошло? — Петров аккуратно шагнул вперед, ибо сам успел понять, что ситуация набрала действительно странные обороты, объяснить которые будет не так-то просто. — Это девушка из моего прошлого города, я временно переехал из-за семейных обстоятельств, но вернусь к ней.       — Но, а... — одноклассница только успела указать на Пятифанова, как Антон перебил её.       — Он знает об этом, да, именно поэтому и ведёт себя, как сорвавшаяся с цепи собака, — Петров говорил донельзя дружелюбно для того, какой посыл скрывала его речь. Рома кивнул головой в другую сторону, приглашая Петрова на личную беседу. Антон показательно закатил глаза, но двинулся по указанному направлению. — До скорой встречи, Полина.       — Ладно, хорошо, до скорого, — не менее растерянно ответила девушка, провожая парней взглядом.       Рома настойчиво уводил Антона куда-то в сторону, но на сей раз Петров смиренно шагал рядом, наблюдая за развитием ситуации. Оказавшись в раздевалке наедине с Ромой, Антон ощутил приятное покалывание в области груди. Приглушённый свет довершал особую атмосферу крайне тесного помещения, которое было увешано несколькими слоями курток.       Нужно продержаться всего-то две недели!       Пятифанов с особой зачарованностью оглядывал Петрова, своим молчанием предательски оттягивая момент разговора. Ведь Антону, невольно поддающемуся всем Роминым жестам, было необходимо каким-то образом выдержать этот манящий взгляд красивых, выразительных глаз.       Рома был непривычно серьезен. Хоть его злость Антон ощущал крайне явственно, понимал, что впервые видит Пятифанова настолько мрачным и разгоряченным. Рома каким-то фантастическим образом выдерживал столь невыносимые чувства, а Петров по-прежнему видел снисходительность и надежду, мелькающую в его глазах. Нечестно, учитывая, что Пятифанов этого всего не заслужил.       — Скажи-ка мне... — Рома наклонился вперед и застыл в сантиметре от лица Антона. Петров ощутил его горячее и размеренное дыхание на своих губах и тут же возжелал в нём раствориться. С особой силой задребезжало сердце: оно надламывало рёбра и вырывалось вперед, желая скорее воссоединиться со второй своей половиной. Из обмана соткана каждая секунда их взаимоотношений, однако сладкая пытка могла заставить чувства вспыхнуть и вмиг разгореться синим пламенем. Антон рвано вздохнул, смотря на чужие губы, — то, что ты сказал Полине – правда? — шёпот Ромы ласкал уши, покрывал тело мурашками.       Осталось лишь вновь соврать. Соврать и исчезнуть, тогда всё закончится так, как хотел этого Антон. Возможным счастьем для одного и вечным несчастьем для второго.       — Нет.       Я просто не могу сказать иначе.       Шёпот, состоящий из кристально чистой правды, сам сорвался с губ. Голову вскружило безумным стуком сердца, чужим теплом и сиплым голосом. Практически прикрывая глаза, юноша был готов навечно остаться в пыльной раздевалке, лишь бы ощущать фантомное прикосновение мягких губ Ромы к своим. Антон точно знает, что Пятифанов бесконечно желает поцеловать его в той же степени, что и он сам, но не станет.       Этому невозможно противостоять никаким образом. Насильно вытащив себя из магии момента, Антон отшагнул назад. Он только что потерял огромную перспективу завершить всё. Самостоятельно заставил очень удобный шанс раствориться в его руках, утечь песком сквозь пальцы. Взбунтовавшееся недовольство вынудило шикнуть себе что-то под нос. Антон резко и показательно открыл дверь, сдерживая в себе эмоции от боли, которая в ту же секунду окутала всю кисть. Он спешно вышел из раздевалки, без каких-либо сомнений и промедлений направляясь к кабинету директора.       Нет сил противостоять этому? Значит, нужно рубить с плеча!       Но устоять перед этим обольстителем становилось сложнее, чем казалось Антону. Рассекая воздух своими хаотичными движениями рук, юноша торопливо шагал к необходимому кабинету. Нужно вытравить Рому из своей головы, словно назойливого таракана, забравшегося в тесный укромный уголочек. Даже если насекомое на свою первую ассоциацию является чем-то омерзительным, стоит упомянуть его с звучащим, словно рычание, именем, и оно кажется уже не столь отталкивающим жителем сознания. Антон уверенно постучал костяшками пальцев по двери, ощутив тупую боль, тут же распространившуюся по ладони. Плотнее сомкнув зубы, парень шикнул, но это успешно растворилось за басистым мужским: "Войдите!"       Антон стойко вошёл в кабинет и, не собираясь тянуть ни своё, ни чужое время, без прикрас оголил причину своего визита.       — Здравствуйте. Мне надо забрать документы, я ухожу, — твёрдо отчеканил юноша, ожидая реакции директора.       — Ну, так мгновенно дела не делаются, — мужчина непонятливо оглядел пришедшего. — Ты же только-только перевёлся, Петров, верно? — Антон кивнул головой. — Мне необходимо сначала связаться с твоими родителями, нужна их подпись и заполнение бланка, — размеренная и спокойная речь директора раздражала.       Ну не видит что ли он, что ситуация явно патовая, иначе на кой чёрт мне врываться к нему в кабинет?       — Нет, мне нужны документы сейчас, а потом вызывайте родителей, — чужая злоба очень некстати сыграла дополнительную роль в раздражении Петрова. — Мне нужно прямо сейчас.       — Петров, ты только перевёлся, а уже успел наработать себе на всяко не похвальную рекомендацию, чего ты добиваешься? Сказано же было – нет. Таким образом дела не решаются, хоть головой об стену бейся. Пусть твои родители позвонят мне, — Антон был готов проклинать все правила, которые усложнили такую простую задачу.       Сильно сжав руки в кулаки, парень сразу ощутил обжигающие языки пламени на коже. Боль распространилась по мягкой ладони и юноша резко разжал руки, тяжело выдыхая. Попытка полученными ощущениями остудить свой перегруженный разум помогла, но не сказать, что в значительной степени.       — Хорошо, извините, — смиренно ответил Антон и направился прочь из кабинета. Ему нужно было совладать со своими чувствами, взять под контроль ситуацию, которая под руководством Пятифанова приобрела невнятный и пугающий темп.       Сразу на выходе из кабинета Петрова резко остановил появившийся товарищ Ромы. Выражение его лица скрывало и переживания, и сожаления.       — Стой, на! Послушай... — вдруг выпалил бурят и Антон остановился, — Ромыч может быть немного грубым, он не очень рад новеньким, но не надо жаловаться директору. Это не только его больше разозлит, но и делу нихуя не поможет, на! — бурят заступался за лучшего друга, но не говорил так, словно собирается угрожать. Искреннее волнение за судьбу Пятифанова явно было сильнее их особого авторитета.       — Это вообще к чему? — уточнил Антон, но его собеседник словно и не услышал.       — Он и так дел наворотил здесь за одиннадцать лет обучения, узнаешь – с ума сойдёшь от цифры, на! Но если его исключат в последний год, Тошич, пеняй на себя, — бурят погрозил пальцем в воздухе. — Ты просто держи в голове, что это из-за его родственной души у него крыша мальца едет.       — В смысле?       — Ну бля, Тоха, как тебе это ещё понятнее объяснить? — бурят всплеснул руками. — Она у него вечно живёт с такой грустью, что Ромыч себя винит в своей же беспомощности. Типа, никак подсобить не может, только живёт в каком-то захолустье и ждёт какого-то чуда, на. А он человек не такой, понимаешь, не может он так. Вот и срывается на каждого встречного-поперечного!       — Грустью?       — Да, бля. Да, но так, как это описывает Ромыч, я тебе не расскажу, да и знать тебе это вряд ли нужно. Просто попытайся его понять и не лезь под горячую руку, тогда и мы тебя трогать не будем, на. Забились? — парнишка протянул ладонь для скрепления их договора рукопожатием.       — Ага, — Антон опустил глаза на руку, но так и застыл. Полученная информация никаким образом не помогала избавиться от воодушевляющего чувства под рёбрами, лишь наоборот, наполнила грудь столь трепетным волнением, что отмахнуться от него показалось невозможным. — Я пойду, — проигнорировав рукопожатие, Петров торопливо ушёл куда-то вглубь коридора. Он не совсем понимал, куда держит путь, но просто шёл.       Всё раздражение Ромы, что Антон чувствовал ежедневно, было спровоцировано его грустью. Пятифанов ни за что не отпустит его так просто, ведь винит лишь себя в том, что не может никаким образом помочь сгладить острые углы. Колючая проволока огненным желанием затянула шею: лишь бы разок взглянуть в синие выразительные глаза. Начавшийся урок не позволил совершить никаких иных действий, и Антон послушно пошёл в необходимый кабинет.       Сорок пять минут наполнились бесконечными мыслями, которые то и дело подначивали взгляд ускользнуть из-под контроля и приковаться к сидящему Роме. Всё, что произошло за такое мизерное количество дней, разжигает необъяснимую и недопустимую любовь. Неправильную, в теории несчастную, но бесконечно желанную. Пятифанов ведь ещё совсем не факт, что является родственной душой Антона, так? Это всё ещё может закончиться? Но если после того, как их ладони соприкоснутся, а тело Петрова пробьёт неописуемой болью, эти живописные чувства исчезнут восвояси, не будет ли хуже? Может, и вправду не бывает такого, что парни суждены друг другу? Но почувствует ли Антон то же самое к своей родственной душе, если ею окажется не Пятифанов? Могло ли судьбоносное распределение допустить ошибку и связать Антона вовсе не с его второй половиной, пока истинная останется лишь прожитым однажды чувством? Если Петров хочет согласиться на эти отношения, ему, чтобы быть честным с человеком, который вызывает в нём такую безумную волну чувств, нужно протянуть обнаженные ладони. Даже если после этого велик шанс сотканного из печали бесповоротного будущего и тоски по потерянной любви. Или, может, стоит позволить себе ради величайшей любви и её сохранности действовать не по правилам?       Истеричные мысли пытались воевать меж собой, пока Антон во время их кровожадной битвы старательно выискивал правильный поступок. Логика разнилась с чувствами, опасливое желание перестраховаться перевешивало любые импульсивные вожделения. На любое действие находилось вполне оправданное противодействие, и никакое из принятых решений не могло оказаться верным, сколь долго бы Петров его не обдумывал.       Трель звонка окутала коридоры и вынудила учащихся в общем столпотворении медленно выбираться из душного кабинета. Но Петров уходить не планировал – всё смотрел на облокотившегося на стенку Рому, который дожидался крупицы свободного пространства для выхода из класса.       Антон практически подскочил из-за парты и встал напротив Пятифанова, заглядывая в его глаза с напускным равнодушием.       Я не люблю тебя, на что ты надеешься?       После этой мысли тело моментально пробило едва ли не физической болью. Вечное веретено лжи и самопожертвования.       — Останься, — серьёзно прошептал Антон, наблюдая за тем, как выражение на Ромином лице после услышанного сменилось на лёгкий интерес.       Стоило всем покинуть кабинет, парни остались в помещении исключительно вдвоём. Петров бросил беглый взгляд на дверь, и Пятифанов, сумевший понять его без лишних слов, тут же закрыл её. Тяжело было говорить то, что крутилось в сознании. В груди с оглушительным треском надрывалась рваная рана из раза в раз, что Антон прокручивал в голове злосчастную фразу, ненавистную ложь. А она всё продолжала проигрываться, словно на заезженной и поржавевшей пластинке, которая циклично повторяет одно и то же.       Если я в любом случае пожалею, то он заслуживает правды.       С характерным шумом рюкзак был скинут на пол. Антон тяжело выдохнул и аккуратно стянул с одной ладони чёрную перчатку. С нескрываемой неприязнью парень бросил её на ближайшую парту.       — Мне это не нужно, не делай себе больно.       — Ты ничего не понимаешь, — прошипел Петров, и из перчатки выскользнула вторая забинтованная ладонь.       — Ты ведь можешь попробовать просто довериться мне, — оглядывая надёжно обмотанные ладони, бесстрастно ответил Рома.       — Этого недостаточно, либо так, либо никак, — парень стал неаккуратно разматывать бинт, бросая его тем же размашистым и небрежным движением на парту.       — Антон, это будет в той же степени больно и для меня, — с абсолютным принятием Пятифанов констатировал факт, спокойно оглядывая белоснежные кисти Антона.       — Хочешь, чтобы я доверял тебе? — Антон наконец поднял голову, покончив с длительным процессом высвобождения своих рук. — Сделай то же самое и для меня, доверься мне, — обе ладони были медленно подняты в воздух. Бледные и худые руки в ожидании замерли, пока Петров выдавал своё напряжение вздрагивающими бровями.       Рома аккуратно поднял ладони и остановил их в сантиметре от рук Антона. Петров лишь немного нахмурился, но не переставал смотреть Пятифанову в глаза.       Если это мой последний миг этой любви, я хочу со всеми этими чувствами любоваться им.       Смятение Ромы слишком очевидно выдавались его мимикой, а тепло, исходящее от его ладоней, находилось всё более и более желанным. Пусть ничего, кроме боли, Антон ощутить не сможет, он коснётся Ромы. Плавно пододвинув руки вперед, Петров аккуратно соприкоснулся с ладонями Пятифанова, а обжигающее покалывание уже принялось распространяться по мягкой коже. Искреннее желание большего вспыхнуло и Антон резко переплел их пальцы, сжимая расслабленные, не сопротивляющиеся, но и не поддерживающие эти действия ладони Ромы. Боль перешагнула несколько ступеней и принялась заостренным концом лезвия изреза́ть кисти Петрова. Парень дёрнулся и закрыл глаза, ощущая нестерпимые увечья на своих руках. Сдерживаемый всхлип таки сорвался с губ, но Антон продолжал крепко сжимать чужие ладони. Это прикосновение наполняло грёзы Петрова абсолютно всё время после встречи с Ромой. Тепло его тела, на удивление, мягкость его рук – всё это было самым сокровенным желанием, которое Антон от себя старательно отгонял. Боль загнанных под кожу игл, которые тут же наживую вырывали, открывая зияющие раны около вен, заполнила весь организм.       Но среди этой боли Антон чувствовал чистейшее наслаждение. Кряхтел затвор, металлический скрежет перезаряжённого ружья раздавался на подкорке сознания. И оба парня понимали, что следует за этим звуком. Обещанный выстрел наполнил грудную клетку градом искр взлетевшего ослепительного фейерверка. Любовь могла буквально вскипеть в венах, эффектность которой довершала боль, разливающаяся в то же время. Обжигающие слёзы скатились по щекам, и Антон ненавидел каждую из них столь же искренне, сколь был влюблен. Руки расцепились, и Петров замер, ожидая окончания головокружительной пытки.       — Тебе нужно уйти, — процедил сквозь сильно стиснутые зубы Антон. — Я не смогу, Рома, — так долго сдерживаемые эмоции вырывались наружу, лились непрекращающимся водопадом, — я не дам тебе того, что должен, — и слёзы, как назло, продолжали оставлять мокрые дорожки на белёсых щеках. — Ты можешь жить с кем-то другим, так живут и мои родители, это возможно, — каждое слово усугубляло мучительную боль, которой наполнились оба изувеченных сердца. — Ты имеешь право на счастье, Рома, пока не поздно, ты должен уйти, — парень наконец поднял голову и взглянул на своего визави. — Прошу тебя, ты должен уйти.       — Я никуда не уйду, — прошептал Пятифанов, наклонившись ближе. — Я чувствую тебя, даже если... — его пальцы застыли в сантиметре от щеки Антона, но он больше не отступал, — не касаюсь тебя. Я всё равно тебя чувствую, — его палец медленно обрисовал овал лица Антона в воздухе, — и мне этого достаточно.       — Ты ведь не понимаешь, о чём говоришь, пару лет ты потерпишь, а потом... — Петров не смог договорить, осёкся, ведь каждый понимал, о чём идёт речь.       — А потом буду продолжать влюбляться в тебя каждый новый день сильнее, — заключил Рома и аккуратно коснулся пушистой пряди волос Петрова. — Ты ведь знал с самого начала, да?       — Знал, — Пятифанов аккуратно взял бинт с парты и принялся распутывать его.       — Упёртый, — Рома усмехнулся.       — Ты будешь мне это говорить? — с губ Антона сорвался безобидный смешок.       — Давай сюда свои руки, — Пятифанов принялся оборачивать чужие ладони в бинты, внимательно наблюдая за реакцией Петрова на любые прикосновения.       — Мы не будем вместе, — Рома на услышанное лишь ухмыльнулся, продолжая трепетно перевязывать руки Антона.       — Альтруист, не забывай, что я чувствую твою боль, и вряд ли она делает мне лучше, — Пятифанов протянул перчатки и вызывающе дёрнул бровью. — Где же тогда смысл твоего милосердного отказа от этого?       — Ты не будешь страдать вечность.       — Ты будешь страдать, значит, буду и я, — и Антон понимал всю неоспоримость приведенного аргумента. Его железобетонный фундамент – нерушимые цемент и сталь, против которых не найдешь приёма.       — Тебе нужно уйти, Рома, я не сделаю этого сам, я не могу, — Петров тяжело выдохнул. — Будь сильнее ради своего же будущего, Ром, я знаю, что говорю. У нас нет ни единого шанса, — Антону достаточно только взглянуть на Пятифанова, и слёзы иссохнут как ни в чём не бывало.       — Как смог подсчитать их вероятное количество?       — Прекрати, — прошептал парень. — Хотя бы постарайся вдуматься в мои слова и прими решение.       Антон точно знал, что Рома услышал его просьбу. И с той же уверенностью мог заявлять, что Пятифанов из тех, кто с уважением отнесётся к желаниям своей родственной души. Но это было совсем не то, чего так искренне хотел Антон. Всё, что ему было нужно – быть рядом с Ромой. Слышать его бархатистый голос, вновь касаться его рук, чувствовать его теплое дыхание на своих губах. С Пятифановым хотелось тонуть в омуте любви.       Петров вновь просто ушёл, но боль, которая окутала каждую часть его души, была в разы ощутимее прошлой. И без ножа сердце калечило то, что Рома действительно не мельтешил на периферии зрения весь оставшийся день. Антон каждый раз оглядывался, крутил головой в разные стороны, но Пятифанова не находил. За эти несколько дней его постоянное присутствие рядом было предсказуемым явлением, которое в кой-то степени помогало раздражению расцвести от проявления такого Пятифановского упрямства. Однако стоило потерять Рому из поля зрения, всё переворачивалось с ног на голову. Казалось, что мир потерял недостающий кусочек пазла и начинает рушиться из-за отсутствия одной маленькой, но самого важной детали.       Но это правильно. Как бы больно это ни было, это единственный правильный выход из этой ситуации.       Весь день Антон не ощущал эмоций Ромы. Абсолютно никаких. И если у Пятифанова под рёбрами сейчас расстилалось белое и чистое полотно, всё оно было запачкано чувствами Петрова, которые он ощущает слишком чётко. "Ты будешь страдать, значит, буду и я", — повторялось в сознании. Происходящее являлось прямым доказательством абсолютной правильности сказанного Ромой. Хотелось шумно ударить рукой по столу, передать другому скопившуюся на ладонях злость – пусть перебрасывают её по кругу, а Антон будет терпеливо дожидаться следующей волны раздражения, смешанной с отчаянием и безнадёжностью. Как объяснить Роме, что с Петровым всё будет вовсе не так просто, как считает его самоуверенный подростковый нрав: руки врозь, ровно по швам – иначе никак. Изо дня в день стоять оловянным солдатиком рядом с тем, на ком из узорчатых линий прикосновений хочется нарисовать карту своей любви.       Каждый, кто заперт в рамках системы этого мира, живёт с не покидающими его мыслями о том, как и где он встретит свою любовь. Но даже в такой простой, истёртой до дыр структуре, найдутся те, кто разойдутся в разные стороны. Никто не завещал, что Божий суд найдет на тебя управу, стоит сойти с поставленных правил. И Антон оттягивает очевидное расставание, углубляет раны, сделанные болью под кожей. Все поступки Петрова – наипростейшая симуляция, но стоит поставить его перед фактом, он останется стоять немощным глупцом. Жаль, что в Рай цветущей любви нельзя пройти иным путём.

***

      Новый школьный день пропитался лишь приглушённым желанием смыть с себя сохранившиеся на руках прикосновения Ромы. Впрочем, даже так Антон не смог бы усмирить пылающий жар в груди. Его правда в искренности чувств, а правды в жизни у Петрова было критически мало по его же собственному желанию.       Биение сердца распустило по телу приятную дрожь. Антон рефлекторно обернулся, тут же увидев стоящего рядом Рому. Пустой школьный коридор из-за повышенной акустики дублировал каждый шорох. Своим безразличным взглядом Петров скользил по картинным чертам лица Пятифанова. В горячем вихре их взаимодействия кружили обывательские фразы, являясь чем-то искренним и бесконечно необходимым или, с другой стороны, являясь потенциальным фарсом. Этот день в календаре будет отмечен красным.       — Если я правильно понял, ты уже всё решил, — напускное равнодушие Антон демонстрировал, бесспорно, умело. — Я рад, что ты услышал меня.       — Ага, — хитрый блеск в глазах обнажил неуловимую лёгкость. — Или я глухой, — подытожил Рома и, аккуратно потянувшись к кисти Антона, оставил едва ощутимое, безболезненное прикосновение своими забинтованными руками. Петров недоуменно опустил взгляд на его ладони. Сквозь несколько слоёв бинтов и перчаток на руках Антона, ощущалось тепло от прикосновения, но не оно само.       Петров аккуратно поднял руки, а Рома в ответ занёс в воздух свои, обвитые бинтами, ладони. Нежное соприкосновение разлило терпимые покалывания, которые Антон научился игнорировать. Рваный вздох был спровоцирован отнюдь не болью, а ударившим в грудь чувством горьковато-сладкой любви. Судьба не ошиблась, когда связала их души меж собой тысячами красных нитей, узлы которых Антон без устали развязывал. С треском надрывал, разрезал или сжигал.       Петров смело переплел пальцы с Пятифановым, ощутив уже более чёткую боль. Не ту, от которой сводит мышцы всего тела, а вполне сносную, которую перекрывало собой сияние двух любящих сердец. Наклонившись корпусом вперед, Антон резко примкнул к чужим губам.       Поцелуй изрезáл шею, острыми когтями впиваясь в податливую ткань на щеках. Рома аккуратно ответил взаимностью, боясь усугубить болезненные и сумасшедшие мучения. Но принятое Антоном решение оспаривать не стал, не желал утерять момент его принятия и готовности. Влажные губы скользили друг по другу, пока Петров сам не углубил поцелуй, сделав еще один шаг ближе к Пятифанову. Руки в перчатках аккуратно обхватили чужие запястья и уложили ладони себе на щёки, которые покрылись мокрыми тропинками. Жгучие полосы разветвлялись по телу, извивались по плечам и прорезали внутри открытые зудящие раны. Появившийся звон затмил собой все звуки внешнего мира. А вокруг, вибрируя взмахами своих тонких крыльев, витала любовь. Антон утопает в любви со своим личным палачом, ничуть не сомневаясь в том, что их любовь неправильная.       Неправильная в самой своей квинтэссенции.       Она неверным, абсолютно противоположным ожидаемому способом откликнулась в душе после первой встречи, подарив вместо бесконечного полёта паническое падение в бездну. В их любви было сложно убедиться, учитывая боль от каждого прикосновения к белёсой коже, которую никто приносить не хотел. Судьбой связаны два парня, а остальные, стоит им заслышать об этом, заголосят о ловкой проказе да вранье, презирая неугодных – ведь так не бывает!       Бракованная любовь с красной нитью.       Антон отшатнулся, нехотя отрываясь от чужих губ. Парень промычал что-то себе под нос, согнувшись. Будто бы в попытках отдышаться, Петров вытянул руки, ожидая, пока боль растворится. Послевкусие сигаретного осадка, смешавшегося со вкусом губ Ромы, разливалось вязким и тёплым ощущением во рту. Только-только выкатившееся из-за горизонта солнце пробивалось своими лучами сквозь заляпанные чужими отпечатками стекла окон, обрамляло их силуэты рыжими линиями. Запредельная степень искренности – новое ощущение для Антона, всю жизнь скрывавшего свои чувства, свою боль и свои истинные мысли от самого же себя. Этот день будет помечен в календаре красным, но теперь не потому, что в эту роковую дату разбились два сердца, а потому, что позволили любви заполонить их. День честного признания самому себе, что нашёлся один единственный человек, которому можно раскрыть свою правду. Боль осталась притупленным ощущением на коже, и Антон поднял взгляд на улыбающегося Рому. Пятифанов аккуратно шагнул ближе.       — "Это", должно быть, совсем тебя с ума свело, — обнажая свои клыки в улыбке, Рома стрелял хитрыми глазами.       — Может назовём "это" как-нибудь иначе?       — В нашем случае "любовь" будет слишком примитивно.       — Тогда будет "это".       — Могу ли я сказать "это", чтобы услышать наконец ответ?       — Скажи.       — Я люблю тебя.       — И я тебя люблю, Рома.