Из маленького ручейка

— Да потому что мне реально похуй, — почти злится Хан, сминая ладонью ворсистый плед, накинутый на постель так, чисто ради приличия. Не то чтобы совесть поджимала, мол, кто-то выскажет своё «фе» при виде раскуроченных простыней, но проще уж выдержать минимальный уровень вежливости, чем выслушивать нудьё особо одарённых «ценителей прекрасного». Ебал бы их в сраку. — Ну найдёт он меня, и что? Что он мне сделает, на тот свет отправит? — М-м, ага, тебя туда отправишь, — ворчит недовольная жопа, в светлые джинсы втиснутая и торчащая на обозрение всем желающим. Жаль, что таковых в спальне Хана не нашлось, так что приходится ему одному созерцать, как патлатый болван роется в его комоде сракой кверху. — В прошлый раз отправили, а мне потом пришлось с отцом объясняться. — Подумаешь, одной чешуйчатой крысы не досчитались, — рука расслабляется, Хан медленно по привычке выдыхает. — Надо будет — ещё наплодят. — Нельзя просто так взять, — вертится жопа, — и начать истреблять целый вид. О, нашёл! А Хан, за всем прочим, уже забыл, что там пытались отыскать в его гардеробе. — Хёнджин-а, ну хоть ты не лезь со своими нравоучениями, а. — И не собирался, — довольно цыкает тот, за плечи разворачивая на растянутых руках синюю дизайнерскую блузку. Хан не знает, откуда она вообще взялась в его комоде — притащил кто-то или оставил, может, после какой-нибудь хорошей ночи. Зачем она Хёнджину — тот ещё вопрос. Глубокий синий ему решительно не идёт. — Просто в следующий раз с отцом сам разговаривай. — С чего бы мне оправдываться перед твоим отцом? — Хану не хочется говорить об этом, он лениво почёсывает голую грудь и закидывает ногу на ногу, ощущая задницей приятную прохладу. Рассуждение всё-таки продолжает, хотя тема поднимается далеко не впервые: — Мне его мнение побоку, это он с рогатой братией танцы танцует, а не я. Пусть не меня стыдится, а сына своего, который за мной по земле таскается. — Ты что-то не так понял. Я за тобой не таскаюсь, просто по воле случая мы оказались в одном месте в одно время. А раз так, то лучше держаться вместе. И, — Хёнджин разворачивается, — фу! Накинь хоть какое-то неглиже! — морщит недовольно нос. — «Неглиже»? Вот тут-то возраст тебя и выдаёт, — Хан смеётся, обнажая зубы, в такт смеху покачивая ступнёй, выворачивая щиколотку так и сяк. — Так лет сто уже никто не говорит. — Почему? — искренне удивляется Хёнджин, поглядывая на блузку. Он, будучи затерянным во времени, безнадёжно отстал от человеческой культуры. А всё потому, что… — Я серьёзно, оденься, бесстыдник, насмотрелся я уже на твоё хозяйство. Хан думает: бля, да, вот именно это нудьё. И манит пальцем халат со стула. Халат ползёт очень медленно, чётко переняв ленивое настроение хозяина. Хан думает: раз насмотрелся, чего сейчас нос воротишь, ничего принципиально нового у меня между ног не появилось. Но в Хёнджине осталась вот это вот доисторическое морализаторство, какая-то царственная отчуждённость от плотского, а значит — низкого и греховного, — чем и проявляется «безнадёжное отставание». Это не значит, конечно, что низкое и греховное Хёнджину не свойственно, о, эта стерва умеет быстро набирать обороты и разгоняться до в белый кристалл раскрошенных скоростей, но только если вытащить её из дома, предварительно соблазнив людской пошлостью и раскованностью. Лёгкий атлас довольственно холодит бёдра и низ живота, от ощущений немеет кожа и вздыбливаются мурашки. Хан резко вдыхает и замирает дыханием — хотя оно и не нужно, если держать рот на замке. Имитация жизни телом — привычка, и если вдруг забыться и опереться на свою сущность, то кто-то может и заметить, что человеческого в нём нет ни гроша. — Спасибо, — кривится Хёнджин, накинув блузку на локоть и вывернув губы. — Так ты пойдёшь со мной? Или продолжишь тухнуть здесь в своём свинарнике? Хёнджин убеждён в том, что Хан что так что эдак до преклонных лет не дожил бы. Сейчас он говорит: засрал тут всё, если бы не был любимчиком изнанки, то помер бы в плесени, тараканах и мышах. А Хану нормально: к нему живьё, даже противное, от которого хочется подпрыгивать и визжать, не лезет особо, а если бы лезло, то он нашёл бы другое место; к счастью, ему для существования даже коробка из-под холодильника не нужна. Хотя какое тут счастье — вечно скитаться и ни в чём не нуждаться. Аппетиты у Хана, вообще-то, вполне человеческие. — Не знаю, хочу ли, — Хан тянет голос и время. Если Хёнджин уйдёт, то проблема решится сама собой. — Не понимаю, как ты это терпишь, — опять признаётся Хёнджин; увы, у них слишком разные взгляды на жизнь. — Каждый раз из себя выскребать, чтобы лишний раз получить удовольствие… — Заткнись и проваливай, твои нотации заставляют меня жаждать крови, — настроение портится моментально, отчего Хан резко садится, срывает халат с бёдер и, поднимаясь, в него заворачивается. Затягивает пояс туго, чтобы не нашли, до чего ещё доебаться, и кивает на выход. — Давай-давай, пиздуй на свиданку со своим баклажаном и придумывай стотысячную отмазку, почему ты в рот не берёшь. Хёнджин откровенно бесится, но молчит в тряпочку. Манерно поправляет волосы, дефилирует с упёртой в бок рукой к дверям. И почему из них двоих жеманной сучкой называют Хана? — Мне хотя бы, — за секунду до того, как исчезнуть, наконец, с глаз долой, — не приходится делать вид, что мне это нравится. Хан решает на подобное не реагировать. Ему абсолютно всё равно на то, что ворвавшийся в его квартиру — и ущербную жизнь — Хёнджин испоганил настроение. Своими тупыми предложениями развеяться и познакомиться с очередной «любовью навеки». Память у Хёнджина короткая, он зависим от духовного мира более прочих; сейчас, когда драконы прячутся в канализациях и воняют испражнениями и блевотой, а вместо токкэби в домах роботы-пылесосы, духовному миру просто-напросто негде жить. Он исчезает. По крупицам. Чёрт бы побрал Хвануна, его решение слепить маленьких уродцев по своему подобию — самое идиотское решение за всю историю матери-земли. Люди же теперь неебаться самостоятельные, духи и предки им нахуй не нужны, традиции искореняются, а душ становится слишком много, чтобы их можно было пересчитать. Поэтому теперь они перерождаются очень быстро, меж струн Камынчжан не задерживаясь, и, когда им требуется новая душа, а резерв пуст, в ход идёт всё, что не имеет плотской материи. В людей перерождаются и духи-хранители очага, и лесные огоньки, и некоторые божества, чьей сущности хватит на миллион мясных ублюдков. Хана это бесит. Из-за этой всей хуйни непонятно, что будет с ним самим, Небесами и Хёнджином. Который за пополнением ресурсов, чтобы функционировать нормально, всё чаще уходит к истокам. И с каждым разом проводит там всё больше времени. Раньше ему требовался год-другой на растраченный в людях век. Теперь ему хорошо если отмерено лет пять за девяносто лет кукования в изнанке. Потому что люди — ёбаные паразиты, которые не ставят алтарей, не провожают мёртвых, не чистят угол для незримых помощников в доме, зато пожирают всю энергию мира. А им — бессмертным и одиноким — ничего не остаётся. Хёнджина немножко жаль. Он старается не показывать этого, но ему тяжело. Раньше ему разве что корона не жала, а теперь у него никаких привилегий. Кроме возможности наблюдать закат цивилизации, который, такими темпами, обязательно случится. Это Хану абсолютно плевать на то, есть у него божественные способности или нет, видят его люди или нет, есть у него друзья или хуй с ними. У него изначально не было нихуяшеньки, так что он совсем ничего не теряет с приходом человека в свой дом. Ему не нужно мотаться в небесную столицу и плакаться папочке. Он развлекается, потому что ещё — вот так новость — помнит, каково это. И, пусть у его бессмертного тельца много минусов, Хан ещё ни разу не прокололся. И легенда у него прикольная, на неё куча мужиков ведётся. А Хёнджин ничего придумать не успел, потому что в первый же день после возвращения в мир людей запал на какого-то идиота, который подкатил к нему с самым уёбищным предложением в мире. Если бы Хану кто-то предложил пожрать баклажаны вместо комплимента, он бы втащил, ну серьёзно. А Хёнджин повёлся, наплёл что-то про аллергию, а теперь десятую свиданку подряд придумывает, почему он не хочет или не будет есть. Кажется, в нём скоро распознают анорексика. А всё потому, что он не удосужился хоть что-то придумать — стыдоба. Хану легче в этом плане. Не ищет он никаких связей. И врать никому не приходится — люди в его жизни не задерживаются настолько, что ему пришлось бы объяснять, почему он совсем не ест. Это смешно, но. Он до сих пор не разобрался, как это работает. Ну, его тело в смысле. Он просто принял всё как данное и живёт, потому что люди хоть и паразиты, но придумали столько всякой крутой херни, что бесконечности не хватит её осмыслить, воспринять и воспроизвести. Хан с упоением читает мангу, смотрит аниме и сериалы, слушает музыку из всех уголков необъятной планеты, сам пытается повторить, но его тело как будто стойко к обучению. Будто застряло на том этапе, когда остывало рожей в лужу, разгарцованную лошадиными копытами. Иногда по ночам, когда он делает вид, что спит, на губах чувствуется глиняный привкус грязи. — Собаку, что ли, завести, — безо всякого смысла роняет Хан в безликое пространство пустой комнаты. *** По-другому никак: люди не привязываются к местам и вещам так, как раньше, святые обители не появляются в средоточии духовной силы, ибо нет ни молитв, ни веры, ни единодушия с природой. В редком доме заводятся токкэби, а вот Хану иногда так хочется поболтать с кем-то таким, виду видавшим и немного грызливым, косточки поперемалывать нынешнему порядку вещей и посетовать на нерадивых хозяев. Есть у Хана закадычная знакомка — баке с реки Букхан, иногда они вдвоём выходят на «ночную охоту» пугать туристов и студентов-алкашей, а потом подслушивают панические пересказы о «белой леди» и заливаются гомерическим хохотом. Есть Хёнджин, с которым можно поговорить о делах и людей, и духов. Есть кумихо, лишённая возможности обращаться в человека, а потому молчаливая и чуть-чуть опасливая — в прошлый раз Хан нашёл её подранной собаками и с оторванным ухом. Больше не с кем Хану болтать. Болтает он сам с собой — на это у него есть всё время мира; приятный диалог с приятной персоной, полностью согласной с его мнением о последней арке Ван Писа, дорогого стоит. Когда наступает утро, Хан даже не пытается себе лгать и делать вид, что он «проснулся». Ночь прошла странно, за цикличными размышлениями о бытии, преследующими его целую вечность. Эти размышления даже не запоминаются — вьются в черепушке, бороздят извилины как космическая пыль — бесконечные просторы вселенной. В них нет ни ценности, ни выводов, они лишь занимают ненадолго, отгоняют скуку и не дают окончательно погрузиться в ничто. Сегодня, наверное, надо выйти. Точно надо — понятие времени несколько размыто, но забыться не позволяет электронный календарь и умные часы, — потому что автор манхвы, которую Хан обожает до одури, сегодня даёт пресс-релиз для СМИ по поводу последней работы, а потом будет автограф-сессия; Хан не привязывается к вещам, но коллекционирует всякое разное, считая себе простительным подобное хобби. В конце концов, только оно и делает его квартиру живой. Ну, это, а ещё новые цивилизации в холодильнике: Хан покупает раз в неделю-другую продуктов и забивает ими полки, вдруг кто-то из тех, кого он приведёт, туда заглянет. Сразу же, наверное, вопросом задастся: почему у тебя пустой холодильник, малыш? Было такое однажды, оправдания в духе «только что переехал, заказываю доставку» сработали, но больше попадаться не хотелось. Иногда Хан забывает выбрасывать испортившуюся еду. Но он не считает это чем-то ужасным, ну, духи тянутся к живому, и какая разница, к собакам, детям или плесени? У плесени, конечно, нет сознания, но это не делает её неживой. А духам какая разница, от чего подпитываться? И всё же. Да. Надо выйти, выкинуть мусор, получить автограф и узнать новости «из первых рук». Какой бы ни была родной кровать, как сильно ни хотелось бы остаться и пересмотреть «Твоё имя», выход наружу — вызов самому себе, который нельзя не принять. Хан не особенный. Так что он не говорит со своими экзистенциальными ужасами; кому какое дело, что в мире есть кто-то вроде него. Кому какое дело, что мучим он тревогами и всё ещё не знает, кому и чему принадлежит. Что в нём никак не уживаются безвестно погибший мальчик, сражавшийся за родину, бессмертный, не постигший ни единого откровения, и похуист, уставший от всего. Сколько тут таких, за апаты в муравейнике сжигающих свой рассвет, за должности и деньги срывающих спины, о свободе в рабстве жизнеоборота и не мечтающих. У всех своя боль и свои стремления, он всего лишь один из… миллионов и миллионов неприкаянных душ, и кроме него самого его проблемы никому не интересны. Со временем Хан научился воплощаться во что-то материальное. Где-то пару веков назад, наверное, как раз когда связь между живыми и неживыми — но не всегда мёртвыми — истончилась. Всем стало проще, особенно таким, как Хан. Только вот плоть обретала все черты духовного тела, и, в отличие от Хёнджина, повелевать Хан ей не мог. Он озаботился этим заранее; пророчить не умел, в будущее заглядывать — тоже, но вот пошептаться там кое с кем, логично подумать ему ничего не мешало. Ещё в двадцатые годы прошлого века, когда отрывался в Англии, он заложил «фундамент» своей будущей истории. Знал, что память — в лицах — может принести ему хлопот. На тот момент почти век уже совершенствовались фотографии, и Хан был бы последним дураком, если бы не понимал, к чему это когда-то приведёт. Так стал он себе и дедом, и прадедом, а после возвращения в Корею нашёл бездетную пару в возрасте, согласившуюся за скромную плату — получилось скопить какой-никакой капитал — назвать его своим сыном. Так что, технически, у Хана теперь есть семья и дом. Он иногда навещает «родителей», играет с их пёсиком, уверяет, что мошенничество с семейным реестром осталось незамеченным, подкидывает деньжат на спокойную мирную жизнь, ездит с «отцом» на рыбалку. Хану реки близки больше, чем кому-либо. Хванун — ещё до того, как между ними испортились отношения — шутил, что из реки Хан и вышел когда-то; если драконы выходят из морских пучин и тёмных глубин, то Хану досталась малая вода на землях под небом. Рыбалка — здорово, ну, правда у «отца» никогда не клюёт, если Хан вдруг напрашивается с ним, но зато их и мошка не жрёт. Конечно, такие «чудеса» не остаются незамеченными, но «родители» с допросами не накидываются. Им всё равно, что он не спит и не ест, что вокруг него всегда тишина и чуть-чуть повышенная влажность, что за двенадцать лет он ни капли не изменился, что в «семейном» архиве вдруг появились фотокарточки новых старых лиц. Хан может только догадываться, деньги им рот затыкают или же они о чём-то догадываются и страх перед «сверхъестественным» завязал язык. Или вдруг — маловероятно, конечно — они испытывают к нему какую-то привязанность. Благодаря ему они переехали в другой район, оборвав все связи со старыми соседями — пьяницами, должниками, лудоманами и мигрантами, — а новым уже говорили, что их единственный любимый сын учится в частной школе в другой стране, и не приезжает на каникулы, потому что они приезжают к нему. Благодаря ему они — уважаемые люди, воспитавшие «прекрасного мальчика», ни в чём теперь не нуждаются и живут в своё удовольствие. Так что на этой неделе планы у Хана простираются дальше пресс-релиза и автограф-сессии. Потискать бы Ббаму, поваляться в гамаке или поплавать в бассейне на надувном фламинго, поиграть бы с «отцом» в шахматы под джаз на виниле или обсудить с «матерью» очередной бредовый модный показ из Парижа. — Ничего не хочу, — высказывается Хан без утайки своему отражению. Он привередливо кривит губы, потому что ему не нравится то, что он видит. — Уродство. Растушёванные тени не углубили взгляд, как задумывалось, а расползлись каким-то недосыпом, что ли. Тон на кожу лёг неровно, сделав лицо пластмассовым — у Хана смуглая кожа даже зимой и без солнца, его тело не меняет ни время, ни погода, ни болезни. И подобранную к ней косметику он использует много лет. Что не так сейчас он не понимает, пялится на себя, кусает губы сначала, а потом слизывает с них блеск. Который в его случае особенно не помогает, ведь губы у него тонкие и маленькие, им совсем не блеск нужен, но такое вот настроение: уродовать себя ещё больше. Он идёт умываться сразу, чтобы сплюнуть вязкую слюну, старается, чтобы капли воды не попали в нос и рот, или, того хуже, в уши. Умытое отражение ему не нравится тоже. Всё такое… скучное, неродное будто, будто он надел на себя чужое лицо — маскарад, не закончившийся в полночь. Иногда он в порыве недовольства начинал прощупывать свои щёки и гадать, откуда они взялись такие. Тысячи селфи с разных ракурсов позволили ему даже форму ушей изучить, и затылок, и подбородок снизу, но не принять всё это. Матушка его, помнится, была из тех, на кого засматриваются мимоходящие, даже не раз видавшие, — из тех, кем любуются, потому что цветы уж не милы. За руку и сердце её бились видные мужи со всей округи даже после того, как родился Хан — они со… старшим братом частенько прятались в хлеву и наблюдали, как матушка ухажёров отшивала, которых ни её возраст, ни супружник, ни двое детей не смущали совершенно. Хан гордился очень, когда в себе её черты проявлял со взрослением. И отцовская мужественность, пришедшая из северных племён, с ними сочетавшаяся, нравилась очень. Где теперь всё это — хуй поймёшь. Хан скучает не по своему лицу, а по тем временам, когда ему оно было неважно. Сейчас он рисует на себе новое. Подчёркивает глаза, увеличивает визуально губы, маскирует вмятину на лбу, которая при значительном увеличении похожа на ромашку без трёх лепестков. Не нравится опять, но что поделать. Он похож на фрика. С синей краской из баллончика на волосах, фейковым пирсингом в носу и губах, с объёмными клипсами — лучше бы он мог сделать проколы, которые никогда не зарастут, чем как сейчас маялся с зажившими за пару минут — и в вычурных шмотках. Хан умеет скрывать своё уродство. Оно не имеет значения, не теперь: зачатый инцестом прокажённый сифилитик может стать миссис мира, если этому поспособствовать правильно подобранными шмотками по фигуре, недорогой пластической хирургией и умелыми руками визажиста. Хану же хватает косметички и интернет-магазинов, где он заказывает новые шмотки, продаёт и обменивает старые, подбирает аксессуары — даже если он не добивается этим восклицаний «вау, красавчик», то внимание захватывает точно, он берёт харизмой: мимикой и жестами, остроумными шутками и подмигиванием в нужный момент. Он считает себя… художником в каком-то смысле. Создаёт себе образ, тем и выживает в недружелюбном обществе, повёрнутом на стандартах красоты. И у него получается. Ему хочется выделяться и запоминаться. У него бзик, психотравма или гештальт незакрытый — одно говно, но ничего с собой поделать он не может: хочется и всё тут. Именно поэтому он с трудом влезает в узкие джинсы из лакированной искусственной кожи, которые привередливый Хёнджин два дня украшал декоративными цепочками и бижутерией из ювелирной лавки Ёнбокки, под кожанку надевает подранную и раскрашенную аэрозольными красками футболку. Собирает сумку — в неё он кладёт пару печатных томиков манхвы для автографов, всякие необходимые смертным штучки вроде бутылки с водой, пачки салфеток, кошелька и телефона. С телефоном Хан не расстаётся — чатится с придурками, сидит в приложениях для знакомств, читает онгоинги и смотрит всякие видео о том, как устроен мир. В последнем — в исследовании — люди продвинулись гораздо дальше него. И всех остальных, кто сидит сверху и думает «ну создалось же и как-то работает, чё туда лезть». А оно интересно: как эволюция сочетается с «мифами», где были боги во время большого взрыва, что стало толчком развития цивилизации, как одно и то же лицо — всесоздатель — выглядит в разных религиях. Хан иногда гадал, как сложилась бы судьба его перерождений, не стань он вот этим вот уродливым божком. Стал бы великим исследователем? Музыкантом, актёром, инженером или спортсменом? Или одним из тех, кто выживает, чтобы жить? Наверное, когда ему окончательно надоест всё это, он разбазарит своё духовное тело для людей, которым становится тесно. Из-за которых тесно другим. И новые его ипостаси возродятся в творцах и работягах, и небеса не будут плакать, что он сынов их лишает. А пока что… у него здесь есть дела. Хёнджин пишет ему: «Он хочет познакомиться с моими друзьями, не могу же я сказать ему, что у меня и их нет». Хёнджин намекает: одолжи мне свою жизнь, построенную с умом, потому что я-то до того же не додумался. Хёнджин зачем-то словил кайф от смертного мальчишки, заинтересовавшегося «избранником» до такой степени, что аж решившего добраться до его друзей. Хан бросает короткое «нет», упаси боже, он свободен вообще в любой, какой угодно день, но приспичило ж Хёнджину именно в тот, когда какие-то планы намечались. А Хёнджин продолжает писать бессмысленные просьбы: «Там будут и его друзья. Вдруг тебе кто-нибудь приглянётся». Следом давит на совесть (вновь забывая, что у Хана её нет): «А кто тебя отпаивал персиковым чаем, когда к тебе вернулась память и любая мысль или попытка вспомнить взрывала твою голову так, что земля тряслась?». Не так уж и помог тот персиковый чай — безвкусная вонючая бурда; ну а какой ещё на вкус может оказаться духовная жрачка — единственное, что могут «есть» духовные сущности? Хан после неё ещё лет пятьдесят испытывал приступы тошноты, когда где-то рядом чуял запах персиков. А небольшие землетрясения когда кого пугали? Это же не извержение Пэктусана — там Хан чуть-чуть переборщил, поклясться может: не хотел, оно само как-то получилось… И без него потом раза четыре крупно бабахало, а ему и дела нет — он на север после того раза не возвращался. Как показывает время, совсем не зря. …так что любые бедствия, рядом с которыми оказывался Хан, он списывал на природу. Поэтому, даже если совесть у него бы была, то была бы чиста. На улице солнечно, так что очки-хамелеоны оказались кстати. Стильные аксессуары являются для Хана самой значимой, пожалуй, частью образа. Не обязательно быть одетым, чтобы внушать к себе доверие. А вот без изюминки кекс — не кекс. По пути к COEX-моллу, где совсем недавно открылась отличная двухэтажная библиотека, Хан взял с собой стаканчик кофе на вынос. Не знал, зачем — но все так делали: спешили куда-то и опрокидывали в себя прямо на ходу. Букашки. Торопились жить, а вкуса жизни так и не познали — только вкус дерьмового кофе на вынос (Хан как-то его всё же попробовал. Слишком уж запах манил. Потом долго блевал в толчок, ему всё казалось, что липкий холодный вкус дерьма прилип к стенкам желудка и никогда больше не исчезнет). Но стаканчик кофе на ходу — тоже аксессуар. Хан держит его в левой руке, чуть прижимая к груди, в правой — телефон, куда он залипает, листая ленту инстаграма. Смахивает с раздражённым цоканьем уведомления от Хёнджина. Кофе не отхлёбывает. Люди в потоке сменяются одни другими, лица не запоминаются, никто не заметит, что он просто несёт полный стаканчик айс американо, в котором давно растаяли кубики льда. Он проходит мимо остановки «Выставочный центр», бросает в почти пустую урну свой кофе — полный тяжёлый стаканчик делает о металлические стенки раскатистое «бам», что пугает модную старушку в стилизованном ханбоке и очках-звёздочках едва ли не до инфаркта. Прячет усмешку — как и всегда, натыкаясь на золотые скрещенные руки инсталляции «Каннам-стайл». Ох ты ж, какая у стоянки для велосипедов толкучка… и дождик собирается — об этом говорят бледно-серые пыльные комки, по-комариному пищащие, которых оседлали лесные духи из соседней парковой зоны. Хан кивает им в благодарность за предупреждение, что со стороны, наверняка, нелепо выглядит — но никому дела нет, толкучка у велосипедов превращается в потасовку — кажется, один велосипедист подгадил другому, — и Хан малодушно сливается с окружающей средой, засовывая бренную скучную плоть в тонкую пограничную поволоку. Иногда, в какие-то отдельные моменты, богом быть очень даже приятно. По сравнению с другими — с тем же Хёнджином — Хан то ещё ничтожество. Но зато ему многого не требуется, чтобы умело использовать свои фокусы без затрат своих духовных сил. Он как… кнопочный телефон по сравнению со смартфоном — заряжается быстро, разряжается долго, малофункционален, долговечен, и с помощью него можно отлично поиграть в «змейку». Одна из них как раз жёлтыми глазами с вертикальными зрачками прямо сейчас пялится из-под решётки водоотвода. Хан поиграл бы в гляделки, да боится опоздать. Он спускается в молл, не успевая осознавать всё происходящее разом: на эскалаторе девчонки в вызывающих нарядах снимают видео, к ним с криками приближается охранник; какой-то ребёнок лижет витринное стекло, пока его мамаша сидит в салоне и держит ногти под лампой; в зоне отдыха кучка подростков танцует под звучащий из колонок хит; дед с волосами до плеч и красной налобной повязке — то ли возрастной хиппи, то ли косплеер Лю Кана — создаёт очередь у банкоматов, отчего вежливость ожидающих кончается и они начинают потихоньку возмущаться. Хан воплощается в закутке у туалетов, где нет камер: он не просматривается со стороны, там табличка «только для персонала» и двери в комнату уборочного инвентаря. Хан смотрит на огромное табло, оповещающее о погоде, времени и скидках. Успевает. У входа в библиотеку на стойке регистрации он получает именной бейдж: не зря в слове «пресс-релиз» кроется часть с «прессой», там будут только вип-персоны, спонсоры и журналисты. Хан относится к числу первых — на платформе издательства манхвы у него аккаунт с алмазной звёздочкой, а на читалке — топ-100 читательского рейтинга. Ему не составило бы труда выбить себе пропуск сюда и без печатной версии первого тома из первого тиража с купоном на последней странице (хотя и она имеется). Занять место надо бы в последнем ряду — его автор из тех, кем любоваться стоит издалека. Настоящая звезда, талант, рождённый Небесами. Немного за тридцать, у него внешность Иисуса из «Пресвятых отроков», и за пятнадцатилетнюю карьеру все его тайтлы — все четыре, включая самую первую работу! — получили экранизацию. Научно-техническое фэнтези, супергеройская космоопера, лирическая драма про корейскую оперу — исторически достоверная, получившая награды национального уровня, цитируемая от корки до корки в масс-медиа, — и… и BL. Вот уж чего Хан не ожидал совершенно, когда два года назад на сайте увидел анонс предстоящего релиза. Название и обложка ни на какие такие мысли его не навели. Интересно, думает Хан сейчас. Достоверность. Откуда она? Сначала он заподозрил в своём азиатском Иисусе «божка под прикрытием» (не без оснований: в «Неверной Чхунян» слишком уж точно описывались события шестнадцатого века, слишком много деталей совпадали с бытом тех лет, слишком уж реальной получилась речь морально устаревших героев), а теперь подозревает гея. Хан не читает BL, Хан иногда смотрит порно и хентай: спонтанные желания, не имеющие отношения к тому, что подразумевают обычно под «возбуждением» — оно если и возникает, то психологического характера. Порно — это скорее способ исследования людей и их культуры с другой стороны, той, которая «под запретом»; Хан не упарывается в псевдопсихологизм, но кое-какие параллели прослеживает. В том, как раскрепощается общество, как постельные изыски меняют самосознание, как осведомлённость в культуре тела направляет в сторону взаимопонимания и открытого проявления любви. Все проблемы в мире от недотраха: если бы люди удовлетворяли своё возбуждение в меру и вовремя, то им просто некогда было бы заниматься разного рода интригами. Про девиантное поведение и странные сексуальные пристрастия, граничащие с отклонениями психики, Хан не думает вовсе: «нормальное» и «ненормальное» для него не такое очевидное, у богов свои заморочки, боги не умеют трахаться, а значит — удовлетворять своих демонов, оттуда и все беды. Истоки всех пороков — сверху, а людям-то откуда знать, что психопаты среди них от того, что у кое-кого хуй не встаёт. В отличие от этого (или этих) кое-кого, Хан выкрутился давно. Да, в приложениях для знакомств все его диалоги заканчиваются в основном сообщениями «да кому ты такой нужен, импотент хренов» и «только и умеешь что жопой торговать», но это лучше, чем просто смотреть и завидовать. При чём тут «гордость», «эго» и «не мужик» — ничего не восстаёт, оспаривая многолетнюю «выдержку» образа мужчины в лучших традициях. Хан — не мужик? Да нет, вполне себе, рожать пока не научился. Гордости нет? О, он очень горд, что умеет пользоваться всеми благами цивилизации, в том числе с помощью них удовлетворяя его — своё эго, которое о-очень довольно тем, что он сохранил в себе хоть что-то человеческое. Вроде секса, да. Именно из-за подобных конфликтов Хан больше не общается с лицемерными отбросами-словоблудами, бесконечно осуждающими всё, что не подходит под их стандарты. Кроме Хёнджина. Хан всё ещё не привык звать его новым человеческим именем. Переучивается, понимая, что иначе никак — ляпнет ещё, или самого Хёнджина заговорит, и кто потом поверит, что кто-то назвал ребёнка божьим именем? «Хёнджин» и родился в такой момент: чёрт дёрнул Хванхёна начать знакомиться в парке с какой-то лохматой псиной прямо под подозрительным взором её хозяйки. «Я Хванхён… Хван Хён… Хван Хёнджин», — через каждый слог запинаясь брякнул тогда он, пока стоящий позади Хан подпинывал его под жопу. До этого пару веков спокойно же без имён обходились, а тогда приспичило же… У Хана тоже человеческое имя есть. Нужно же было что-то для документов придумывать, и придумывать не пришлось, в общем-то. Недолго он ходил, читать не умея — Хёнджин плотно за него взялся, то ли вина его гложила, то ли ответственность за порушенные судьбы, — и смог себе ханча поблагозвучнее найти, вместо тех, что использовали при обращении к нему люди. К нему тоже не привык. Оно ему больно делает. А любые другие — чуждые. Безвольно накрывает Хан ладонью свой бейдж, проходя в читальный зал, очерченный временными ограждениями из лент и подвинутых стеллажей. Вся зона справа от эскалатора закрыта для свободного посещения. Под сводами и выступами второго этажа длинные столы, один — для прессы, второй — для автора и издательства. А в углу между ними несколько рядов складных стульев. Нравится Хану библиотека Старфилд, особенно её потолки и под ними — широкие окна, дающие много пространства и света. Нравится, как украшают её на праздники: и двадцатиметровая книжная ёлка под новый год, и восковые фигуры ко дню писателя, и цветочные каркасные композиции ко дню влюблённых и фестивалю цветов. Ещё нравится обстановка сама по себе. Бывали дни такие, когда тишина уже осточертела, когда телефон молчал сутками, а сил ни на что не оставалось — он приходил сюда и просто сидел. Бродил, разглядывая высоченные книжные полки, искал смешные названия среди переплётов, вкладывал записочки для следующих читателей — не он это начал, в томике «Мистер Солнечный Свет» ему попалась одна: жёлтый стикер с пожеланием удачного дня и приятного прочтения. А потом в «Потомках солнца» и вторая, с милыми рожицами и сердечками. Подумалось тогда: что, под каждой «солнечной» обложкой такие записочки имеются, что ли? Не оказалось. Хан решил это исправить, начав с «К солнцу за горизонт» и пока что закончив «Девочкой-солнцем и мальчиком-луной». Сегодня, кстати говоря, можно и продолжить славный ритуал дружелюбия, почему нет. Вот и последний ряд. Хан усаживается с краю, где меньше всего репортёров. Мимолётно оглядывается, снимая с себя сумку и укладывая её на колени. Да, в основном преданные фанаты: держат печатные издания в руках, трясутся и едва ли не визжат, взглядом следя за дверью, откуда должен выйти автор. Среди них наверняка есть и звёзды различной величины, иначе с чего бы так много высоких лысоголовых дядек в костюмах и чёрных очках по периметру? Хан невольно ищет подозреваемых: любой, чьё лицо закрыто более чем на пятьдесят процентов, попадает в список. И список оказывается слишком велик, чтобы дальше париться над этим вообще. Пока есть время, Хан опять возвращается к телефону. «Я могу заставить тебя силой, даже если потеряю из-за этого год свободы», — пишет Хёнджин в своём последнем «очень страшном» сообщении. Ага, так, значит? Духовные силы Хёнджина довлеют для того, чтобы взять под контроль какого-то мелкого уродливого божка третьего сорта. И Хан не сумеет противиться — всё вокруг себя разворошит, заставит реку Хан встать на дыбы стеною могильной, но против воли Хёнджина у него и рот лишний раз не раскроется. Это обидно, вообще-то. Хан почти думал, что они почти друзья. «Друзья» — громкое слово, оно скорее в таких же кавычках, как и «семья». Так сказал сам Хёнджин: всего лишь держатся вместе, потому что иного не дано. Хан озлобленно скалит зубы погасшему экрану и слишком чётко видит своё отражения, взрагивая. Нечленораздельно прошипев своё, возмущённое, Хан кончиками ногтей силой выдавливает из себя согласие. А потом уже строчит целый гневный спич — как надо поступать с теми, кто налегает на положение и статус, — используя выражения «здесь ты уже не внучка царя небесного, Джинни», «я ведь и рожу тебе подбить могу так, что твои губёхи станут губошлёпами», «в следующий раз на хуй пойдёшь, я тебе так жопу порву, что твой дружок в неё голову засунуть сумеет» и «когда, во сколько». Только после этого успокаивается, натягивает на лицо умиротворённую улыбку и замечает, что людей прибыло. Свободных мест почти нет, музыка играет не в пример тише. Ещё замечает кадку с юккой у одного из столов. Там два очень-очень маленьких духа — с ноготок — друг с другом пляски устраивают. Бедняжки, им же здесь совсем тесно, они от этой псевдопальмы сами никуда уйти и не смогут; надо бы как-нибудь незаметно к ним подойти и спросить, нужна ли помощь… И, если нужна, унести к их собратьям побольше наверх, в какой-нибудь парк… «Ох, господи ты боже ж мой, забери меня отсюда поскорее», — прерывает чья-то мысль планы на спасение, и Хан не уверен, к нему обратились или нет. Может вообще не обращались, «о боже» — довольно распространённое восклицание, зачастую подтекста не имеющее. Но личность, явно в этом месте не желающая быть, или сугубо религиозная, или в духовном плане просвещённая, или же… как-то с духами связанная. Одно из перерождений какого-то бога, что ли? У тех прямо со старта, как чит-код, высокий уровень духовных сил, и такие вот «особенные» нередко мешают — «особенно» когда ебутся в соседнем доме на соседней улице, а Хан ненароком слышит каждое «о боже», от которого наушники не спасают. Ладно, отмахивается Хан, такое с ним происходит не впервые, можно и не уделять внимания этим жалобным стенаниям… «Бо-о-оже, я хочу домо-ой», — воет несчастная душа, и вот на растянутых гласных, звенящих в голове, Хан каменеет. Это не просто голос несчастной души. Это знакомый ему голос… — …поэтому имею удовольствие сообщить, что в озвучке предстоящей экранизации этой работы от студии Dadashow будет принимать участие… «Бо-о-оже, ты слишком много болтаешь», — и на этом моменте Хан понимает, что пресс-релиз уже начался, а «несчастная душа» — это… — …один из талантливейших и мною любимых актёров озвучания — И Рино! — о нет, «Иисус по-азиатски», ты что, пригласил озвучивать одного из персонажей… порноактёра?! Или нет, нет, Хан, успокойся — да, у новой экранизации рейтинг «R+», но там же не будет откровенных сцен!.. Или сделают что-то вроде «Выпускного класса»? Ну нет, пусть только попробуют посредственной порнухой испоганить замечательный сюжет!.. — На самом деле мне совсем не стыдно признаться: в моей голове Сон Хёджин говорит именно его голосом. Голос — то, что немало влияет на восприятие персонажа, и… Да ладно?! Хан не понимает ничего совсем. И Рино озвучивает не просто порно, он озвучивает гей-порно, зачастую жёсткое и извращённое гей-порно, а ещё рисованное гей-порно, а ещё… нет, ну невдомёк Хану, почему этим голосом нужно зарабатывать именно так — а им грех не зарабатывать, если честно, — это ж вместо золотых гор горы кончи получаются. Такое себе. Да-да, помним, знаем старую-добрую присказку про «все профессии важны», но до знакомства с «творчеством» И Рино Хан даже не догадывался, что кому-то в голову взбредёт переозвучивать, ну, порно..? Зачем?.. Недостаточно убедительно стонут?.. Брак по звуку?.. Актёр амбициозный, но немой?.. Иногда Хан тупит, конечно: какая разница-то, что в фильмах, что в порнофильмах существуют тысячи причин для переозвучки… изначальный голос не подходит характеру, сюжету, с дикцией там проблемы, аппаратура шалит и всё равно потом перезаписывать в студии, а кто актёрам за озвучку доплачивать будет, когда там такое бабло по часовке. И всё равно противится внутри что-то: как будто бы И Рино слишком хорош для тех, кого озвучивает, что ли… Хан когда впервые его услышал, то подумал, что вот-вот и расстанется с клеймом импотента (не получилось, не фартануло): приятный тембр, произношение с милым акцентом, хрипотца и преломление, свет в звуке, возвышение и банальная услада для ушей. Вот чем оно было. И, будь И Рино певцом каким, Хан даже им бы заинтересовался. А так — ну, посмотрел парочку яойных эни, так, приобщиться и интереса ради, и забыл. Почти забыл… «Ох, боже ты правый, зачем вы меня сюда притащили, какая мне разница, под чьим именем стонать», — эй-эй-эй ему что, абсолютно похуй на то, что сам автор отметил его заслуги?! Хан негодует и щеками пыхтит, ну вот не зря он этим И Рино интересоваться дальше не стал, не стоят такие гнилые человечишки его внимания! Среди людей есть гораздо более адекватные, милые и умелые, талантливые и голосящие, те, в общем, кем Хан по-настоящему восхищается, ради кого всего себя на кон ставил, а этот… этот… Этот, которому совершенно незаслуженно дифирамбы наяривают, сидит тут где-то на похуях и плачется! Найти бы его, да… в рожу плюнуть, что ли. Нет, не получится. Лучше не выдавать себя, проследить… подкинуть в кофе таракана. Все пьют кофе! Или пролить кофе на штаны… нет, больше похоже на сцену из глупой романтической дорамы. Или если уж штаны, то может, они разойдутся по швам?.. Хан еле-еле дожидается конца объявления новостей и за ними совсем не следит. Похрен, узнает потом обо всём из твиттера или зайдёт на сайт, а вот человека, возмутившего его до колик в животе, стоит проучить. Тем более, он не перестаёт всё время мысленно жаловаться, и именно так Хан узнаёт, что И Рино — да-а, не зря он нарасхват у крупных порностудий — останется до конца автограф-сессии, чтобы после «поболтать» с «азиатским Иисусом». Хан успеет подписать свой томик, перекинуться с любимым автором парой слов, а после — подкараулить говнюка у чёрного входа, чтобы… чтобы «что» Хан ещё не придумал. *** «Мы у храма на Самсон-дон», — уведомляет Хёнджин, слишком сильно торопя события. Что значит «сегодня», что значит «сейчас»?! Сказали же, сегодня Хан занят, никаких встреч с потенциальными любовниками всяких там Хёнджинов, никаких «да так, по-дружески посидим». Храм Бонынса, на деле, всего через дорогу от COEX-молла, но — на север, а Хан сейчас торопливо следовал за целью на запад, они уже квартал от изначальной точки миновали. Распознать цель Хану оказалось несложно: вокруг И Рино очень много плотной и яркой духовной энергии, это в толпе стёсывающихся друг о друга духовных частиц её заметить сложно, а вот когда тот остался один, покинув место проведения пресс-релиза через дверь для персонала, Хану не пришлось даже голову и зрение напрягать. Шифруется этот И Рино славно: шапка чуть ли не на нос натянута, маска на половину лица, капюшон-балахон, оверсайз шмотьё. Со стороны о нём так ничего конкретного и не скажешь: так, можно рост прикинуть и навскидку телосложение угадать. Все эти оценочные суждения всё равно ни к чему, Хан не спать с ним собирается, он собирается учинить пакость, как какой-нибудь заправский гремлин. Будний день, чуть-чуть заполдень, в Каннаме в такое время народу не очень много. Индустрия развлечений расцветает ближе к вечеру: открываются ночные клубы и бары, к караоке-ресторанам выстраиваются очереди, перед дверями отелей складывают руки секьюрити; а сейчас что? Сейчас толпа людей никак не мешает преследованию, иногда Хан конечно лавирует среди уникумов, руки вскидывая и с трудом балансируя на ногах, но ему некуда деваться: взятый в фокус таргет довольно быстро булками шевелит, грациозной ланью и с кроткой ленцой обтекает препятствия, не забывая короткие извинения бросать и кланяться. Хан бы позлорадствовал, если бы не слышал искренние мысли вдогонку. «Ой-ой, простите, милая бабуленька, господи, какой я нело-овкий», «ах, божечки, девоньки, вы конечно лучше бы школу не прогуливали, ага, но кто ж никогда не проугливал? Точно не я». Хану такое… впервой. Настолько отчётливо мысли слышать человеческие. С интонациями вихляющими, глубокими, с разнообразными оттенками — мысли, ну, они же такие расплывчатые обычно и больше пятнами проявляются, а тут как будто на листе бумаги от опрокинутой чернильницы не клякса, а вполне себе буквенная вязь. Хан в раздумья чересчур глубоко погружается, да всё о том, что зачем он вообще время тратит? Подумаешь, высказался человек, так ничего гадкого же! Мало ли, вдруг действительно устал, или работа такая, что рутина, и вообще, не все обязаны быть фанатами кумира Хана. Никто не обязан, если быть точнее. Но только вот… в момент, когда до Хана всё-таки всё это доходит, его цель заходит в ресторанчик. Где один из любовников Хана очень уж любил заказывать дак ккочи. И где, похоже, кроме ккочи и барбекю заказать нечего — вон, даже на вывеске с меню одно мясо. Курица, баранина, свинина… — Бельчатина, — насмешливо и слегка грубовато; Хан не понимает, как оказался внутри, как его за плечи дёрнули и к стенке толкнули под испуганные писки персонала. Понимает только, что попал. И пропал. — Ты чего за мной следить вздумал? Человек перед Ханом — И Рино — медленно открывает глаза, взмахнув невероятно длинными густыми ресницами, обнажая очи глубокие, смолой красного дерева сваренные. Язвительные губы под маской вздымает, будто сказать что-то обидное хочет. А Хан силу всякую теряет в руках, повисают они по бокам, и ноги подводят, в коленках дрожа. Бьёт по Хану осознание замыслов Хёнджина. Но совсем они его не ебут теперь. Он только и хочет сказать: «Ваш левый глаз выглядит прекрасно, когда из него не торчит мой огромный бронзовый член».