doctor's orders

Ястребу запрещено заходить на кухню. Прошел почти год с тех пор, как он переступил порог кухни Руми, и она, похоже, не горит желанием в ближайшее время забыть инцидент с жареными креветками в 2XXX. (— Ты, блядь, что натворил? — прокричала она, перекрикивая рев раскаленной сковороды. — Я увидел огонь и пошел за водой! Подай на меня в суд! — Это горит жир. И ты добавил воды. — Как это связано? — О боже мой…) Это и к лучшему, полагает он. У Руми так себе получается карааге. В ее арсенале нет других рецептов, но она разделяет его любовь к некачественным блюдам на вынос, так что в конце концов все в порядке. Он вроде как полагал, что в какой-то момент ему запретят посещать и другие кухни; хотя он действительно старается, не похоже, чтобы он был сильно уверен в своих кулинарных способностях. (Знаете, времени, чтобы всерьез научиться готовить фриттату в перерывах между санкционированными комиссией тренировками недостаточно.) Но вот в чем дело: на самом деле он не ожидал, что следующая кухня, которую ему нельзя будет посещать, будет его собственной. Прошло пару месяцев с тех пор, как Комиссия приняла дурацкое решение о его внедрении в Лигу злодеев, и дела идут совсем не так, как он ожидал. Все неплохо, вроде как. Просто… странно. Действительно, очень странно. В итоге он связался с Даби, таинственным поджигателем со шрамами на лице и глазами такого люминесцентно-бирюзового цвета, что они столь же отталкивают, сколь и притягивают. Ястреб действительно предпочел бы того парня-фокусника со склонностью к показухе, но увы. Оказывается, Даби — их главный вербовщик (что объясняет подозрительное количество обугленных трупов мелких преступников, найденных в переулках), и разговаривать с ним просто… что ж, довольно странно. Ястреб взялся за это дело, не имея на парня ровно никакой информации — по мнению Комиссии, Даби — призрак, который материализовался в тот день, когда он возглавил нападение на летний лагерь UA. Все предположения Ястреба о нем основывались на нескольких предоставленных ему зернистых фотографиях. Как оказалось, Даби намного моложе, чем предполагалось изначально. Из-за шрамов он выглядит старше своих лет; после нескольких бесед и более пристального осмотра Ястреб начинает думать, что они, вероятно, примерно одного возраста. Конечно, он холодный и отчужденный, но в то же время он слишком остроумен и забавен для своего же блага. Его едкое чувство юмора и сарказм просто непревзойденны, и, к шоку и огорчению Ястреба, он обнаруживает, что действительно с нетерпением ждет их полуночных встреч. В его жизни так мало людей, с которыми он мог бы сбросить маску, хотя бы ненадолго, и поговорить без бодрого образа Ястреба. Он тревожно близок к тому, чтобы быть Кейго, когда он с Даби. От этого у него потеют ладони. Вдобавок обнаруживается, что у Даби есть некоторые причудливые наклонности. В нем проявляется энергия старшего брата, большую часть времени, в том, как он поддразнивает без злого подтекста, в том, как он неохотно, втайне заботится. (Он задрал рукав Ястреба до локтя. — Что это, черт возьми, такое? Несколько раз ошеломленно моргнув, Ястреб взглянул на свою руку и понял, что Даби имел в виду импровизированную повязку, которую он наложил во время патрулирования. — О, — безучастно произносит он. — Злодей порезал мне руку сегодня во время драки. На самом деле все не так уж плохо… Даби усмехнулся, скрестив руки на груди. — Да, пока что. Она плохо нанесена и слабо затянута, рана будет вызывать раздражение и чесаться. Ястреб возмущенно закатил глаза, одергивая рукав. — Ладно, мам, — саркастически сказал он. — Не хочешь перевязать, раз уж ты здесь? И тут произошла самая странная вещь. Даби так и сделал.) Ястребу почти невозможно представить, что у такого призрака, как Даби, есть семья, которая мягкими и нежными руками залечивает порезы и царапины на маленьких коленках. Но бывают мимолетные моменты, когда он может в это поверить, даже если это размыто и странно воспринимается. Одной из примечательных странностей Даби является его отвращение к грязи и копоти, впечатляюще яростное стремление к чистоте. В этом есть какой-то уродливый смысл, с его скобами и шрамами, но Ястреб действительно не может не считать эту особенность милой. Это и является главной причиной того, что Ястреб возвращается в свою квартиру со злодеем на буксире. Ближе к концу одной из их ночных встреч на складе начинается дождь. Он начинается быстро, и, по ощущениям, в мгновение ока он обрушивается с огромной силой, покрывая крышу и стены. И Даби замолкает на полуслове и издает самый драматичный, грохочущий из груди стон, который Ястреб когда-либо слышал. — Должно быть, ты, блядь, издеваешься надо мной. Ястреб наклоняет голову в безмолвном вопросе. Даби закатывает глаза, затем ворчит: — Этого не было в прогнозе. — Что? — Ястреб слегка поддразнивает. — Боишься дождя? Это даже не гром. Даби смотрит на него так, словно это он ведет себя нелепо, затем медленно уточняет: — Я не взял свой плащ. Или зонт. Ястреб явно что-то упускает. Но он не может понять, что. (Хотя, как он полагает, если бы он знал, что искать, он бы этого не упустил.) (Что делает ситуацию примечательной, так это тот факт, что он всегда знает, на что обращать внимание. В течение пятнадцати лет его работа заключалась в том, чтобы отличать людей друг от друга, используя свою харизму, быть идеальным героем, идеальным шпионом. Но смотреть на Даби — все равно что смотреть в пустой колодец или на чистый холст. Это в некотором роде пугает и, может быть, немного возбуждает.) (В течение пятнадцати лет он расставлял ловушки. Теперь он не может отделаться от ощущения, что идет прямо в нее.) — Почему бы тебе не… просто пойти домой пешком? Даже несмотря на то, что идет дождь? — невинно предлагает Ястреб. Даби смотрит на него так, словно тот посоветовал ему отправиться прямиком в открытый океан с привязанными к ногам шлакоблоками. — Ты шутишь, да? — Даби возражает. — Дождевая вода была слишком загрязнена, чтобы ее можно было употреблять в течение десятилетий. Я не хочу, чтобы это дерьмо было у меня в швах, кто, блядь, знает, что там в ее составе. Ястреб несколько раз моргает. Вся эта ситуация вызывает у него головную боль; он слишком напряженно думает. Шестеренки его мозга так яростно крутятся, что из ушей вот-вот повалит дым. — Не думал, что ты гермафоб, — это все, что он может выдавить. Даби уклончиво наклоняет голову. — Ну, смотри. По сути, я подвержен риску заражения, так что. Хочу избежать этого, когда смогу. Это так ослепительно очевидно; Ястреб должен был догадаться об этом с первого взгляда. Но сейчас его надоедливые героические инстинкты бушуют, включаются в работу, ищут решение. Они случайно попадают в очень нелепую ситуацию, и в тот момент, когда он приоткрывает губы и открывает свой большой тупой рот, это просто… — Мы намного ближе к моему дому, чем к убежищу Лиги. Ты можешь залечь на дно у меня, пока погода не уляжется. Даби выглядит примерно таким же потрясенным, каким Ястреб себя чувствует. Странным образом, несмотря на то, что ему искренне понравилось проводить время с Даби, Ястреб как бы молится об отказе. Он не хочет выяснять, что, черт возьми, происходит между ними двумя, что именно заставляет его отбросить бдительность и вести себя так. Но Даби, похоже, воспринимает это как вызов, поэтому он наклоняет голову и, слегка ухмыляясь, говорит: — Хорошо, герой. Я в деле. Так вот как Ястреб умудрился вляпаться в эту историю, крутя большими пальцами, сидя в собственной гостиной напротив известного поджигателя и разыскиваемого преступника. Как ни странно, Даби это не беспокоило. Он устроился как дома на диване, развалившись горизонтально и листая дрянной журнал, который Ястреб оставил на кофейном столике. В том, как он раскинулся, есть элегантность, у него длинные конечности и гибкое телосложение. Его голубые глаза полуприкрыты, лицо поникшее и расслабленное. Сердце Ястреба застряло у него в горле, и оно душит его. Он вскакивает. — Я собираюсь приготовить поесть. Наступает пауза, затем Даби лениво поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. — Ладно, — протягивает он, как будто ему только что рассказали самую скучную историю за все время. — Да, — уверяет себя Ястреб вслух, — я собираюсь. Ястреб не умеет готовить. Однажды Ястребу даже запретили появляться на кухне. Ястреб просто ищет что-нибудь, что угодно, чтобы отвлечься, чтобы ему не нужно было анализировать, почему он так очарован тем, как стройная фигура Даби выглядит на его мебели, такая грациозная и непринужденная, словно сошла с картины эпохи Возрождения. У него не будет времени обдумывать это, пока он борется за свою жизнь, поджаривая курицу. Он выбирает карааге, потому что Руми готовила его довольно много раз, и он считает, что наблюдал за ней каждый раз, когда она его готовила, так что он должен быть в состоянии повторить за ней, верно? Неверно. Он не очень далеко продвинулся в этом процессе, прежде чем все пошло наперекосяк. Он подержал масло на плите достаточно долго, чтобы оно начало пузыриться и плеваться, думая про себя о том, что ему нужно взять (курицу, верно? Определенно курица, по его мнению, в рецепте также была мука…), когда он поворачивается к Даби, чтобы спросить, нравится ли ему какой-нибудь особый способ приготовления карааге (конечно, ему следовало спросить об этом раньше. Он, наверное, любит острое, верно? Или это стереотипы из-за огненной причуды...) и он готовится что-то сказать... Его крыло ударяется о ручку сковороды, отчего та слетает с плиты и шлепается на пол. Даби, ставший свидетелем всего происходящего, подпрыгивает вверх и Ястреб, черт бы побрал его героические рефлексы, протягивает руку, чтобы поймать посуду, не раздумывая. — Нет! — Даби кричит, и это выводит Ястреба из оцепенения достаточно быстро, чтобы спасти его. По крайней мере, в основном. Одна капля горячего масла попадает в цель, разбрызгиваясь и образуя уродливый красный круг размером с бутылочную пробку на внутренней стороне предплечья Ястреба, в нескольких дюймах выше места соединения запястий. Вскрик вырывается из его горла, потому что он чувствует, как его кожа горит, становясь все грубее и грубее, и он пытается сосредоточиться на дыхании, потому что в данный момент это единственное, что он может контролировать. Вдох и выдох, говорит он себе, сдерживая очередной крик, поскольку боль почему-то усиливается, чем дольше он там стоит. Секунды кажутся вечностью, и он так взволнован, что даже не замечает, как Даби внезапно оказывается рядом с ним, обхватывает тонкими ловкими пальцами его бицепс и тянет его руку к раковине. Рефлекторная реакция Ястреба — попытаться высвободиться, но Даби быстро останавливает его. — Не сопротивляйся мне, — настойчиво предупреждает он. — Ты сделаешь только хуже, если запаникуешь, просто… давай, не дергайся, придурок. — Это… больно… — это все, что Ястреб может выдохнуть. Даби закатывает глаза, свободной рукой открывая кран. — Да, — бормочет он, — это ты мне говоришь. О, точно. Ястреб опускает взгляд на покрытое глубокими шрамами предплечье, прижатое к его руке, и быстро закрывает рот. Пурпурная кожа кажется грубой по сравнению с его, толстой и кожистой, но, как ни странно, это… что ж, это мило. Ощущение настолько уникальное, настолько отличительное, что Ястреб знает, что человек рядом с ним не может быть никем, кроме Даби. И, как ни странно, он обнаруживает, что это не приносит ничего, кроме утешения. Даби проверяет температуру крана, прежде чем подставить обожженную руку под струю воды. Ястреб ожидает ледяного облегчения, но его встречают с вялой посредственностью. Он не может подавить стон протеста, который вырывается из его горла. — Не смей, — говорит Даби подозрительно материнским предостерегающим тоном, — даже думать о том, чтобы прикоснуться к крану. — Ты не можешь сделать его холоднее? — Ястреб протестует. — Это, блядь, так больно… — Ты думаешь, я этого не знаю? — Даби огрызается. — Если вода будет слишком холодной, это вызовет шок в ране и убьет ткани. Это испортит тебе жизнь еще больше, чем ты уже испортил сам себе. Ты этого хочешь, птичий мозг? — Нет, — кротко отвечает Ястреб с капризностью ребенка. — Именно так я и думал. Ястреб опускает глаза на руку Даби, тонкую и гибкую, как и все остальное в нем, и благодарит любых божеств, которые могут находиться над его головой, за то, что Даби не схватил его за запястье, что он не может почувствовать бешеный, как у кролика, пульс. Также не остается незамеченным, насколько неожиданно силен Даби; для человека, у которого так мало мяса на костях, его хватка подобна стали. Есть о чем подумать. Боль начинает расползаться по его руке, как фейерверк по венам, и это граничит с невыносимостью. Смаргивая выступившие в уголках глаз слезы, Ястреб бросает взгляд на свой холодильник, ему нужно что-нибудь, что угодно, чтобы унять жгучую, обжигающую боль. Он медленно тянется к ручке и… — Эй! Даби отдергивает его руку от морозилки. — Какого черта, по-твоему, ты делаешь? Ястреб морщится, потирая руку. — Я… нужно охладить… верно? Даби закатывает глаза с силой тысячи солнц. — Нет, придурок. Пожалуйста, просто… позволь мне помочь тебе, пока ты не причинил еще больше вреда, хорошо? Ястреб вздыхает: — Хорошо. — Отлично. А теперь засунь свою руку обратно в гребаную раковину. Если ты пошевелишься, я подарю тебе еще больший ожог, о котором стоит беспокоиться. — Это отчасти контрпродуктивно, тебе не кажется? — Заткнись, голубь. Ястреб неохотно засовывает ожог обратно в воду комнатной температуры, не находя в этом особого утешения. Даби смотрит на это, как гордый молодежный тренер по бейсболу, скрестив руки на груди и кивая. — Хорошо, — бурчит он. Его взгляд метнулся в сторону, затем обратно, когда он хрипло спросил: — У тебя есть аптечка первой помощи? Ястреб морщится, загибая пальцы. — Да. Под раковиной в ванной. Даби быстро разворачивается на каблуках и направляется в указанном направлении, бросив через плечо: — Оставайся там. Ястребу ничего не остается, как наблюдать, белый шум воды, стекающей по его руке, прекрасно сочетается с помехами в его голове. Это немного забавно, если подумать. Один из самых страшных злодеев в стране, в развевающемся темном пальто и топающих высоких ботинках, преследующий не цель сеять ужас или сжигать тела, а рыщущий по дому героя в поисках пластыря и марли. Он пользуется этой короткой передышкой у Даби, чтобы просто… подумать. О нем, конечно. О Даби. В последнее время каждая свободная минута, кажется, заполнена мыслями о Даби, Даби, Даби. Он представляет из себя удивляющий, манящий, абсолютно и всецело сбивающий с толку беспорядок. Ему не хочется верить, что это тот же самый человек, который крадется в тени вместе с Лигой, освещаемый только призрачным сиянием его голубого пламени и блеском скоб, которые скрепляют его тело. Когда дело дошло до выбора посредника, Комиссия попыталась направить его в сторону Компресса или Магне, даже этой маленькой гремлинши Тоги, любящей поножовщину, да практически любого, кроме того, кого он получил в конце концов. Это было бессловесно, невысказанно, но Ястреб знал своих начальников достаточно хорошо, чтобы определить степень страха в этих предложениях. В этом не было никаких сомнений, Даби напугал их; его отчужденность, его жуткая анонимность, его безмолвная смертоносность заставляли их дрожать от страха. Даби. Который вернулся с аптечкой первой помощи в руках, посвятив свою ночь тому, чтобы убедиться, что с Ястребом все в порядке. Который ставит набор на пол и обнимает Ястреба за плечи длинной рукой, выключает кран и приглашает его сесть на диван, не сводя глаз с ног Ястреба, чтобы он мог подстраиваться под его темп. — Не трогай, — предупреждает он, хотя и мягче, чем раньше, без какой-либо реальной остроты. — Руки — это, по сути, чашки Петри. Мы пытаемся сохранить рану как можно более чистой. Мы. О. хорошо. Даби опускается на корточки. Это почти комично из-за длины его ног, из-за того, как они сгибаются; кажется, что колени почти касаются его подбородка. Он открывает аптечку и опускает взгляд вниз. Ястреб пристально смотрит. Темные волосы Даби падают ему на лицо, а угол наклона скрывает его челюсть и затеняет глаза, в основном скрывая шрамы от взгляда Ястреба. Он… Он всего лишь мальчик. Ну, не мальчик. Технически, мужчина. Почти как Ястреб, — это мужчина, молодой взрослый человек, который слишком рано столкнулся с жестокостью мира. Просто так получилось, что это написано на коже Даби, выгравировано постоянным, уродливым напоминанием. Или, может быть, не таким уж и уродливым, если честно. Только сейчас Ястреб понимает, что с того момента, как они вдвоем переступили порог его квартиры, он просто не мог оторвать глаз от Даби. И он не пялится из-за шока или отвращения, как, по его мнению, делали другие раньше, как делал даже он сам, когда они впервые встретились; теперь он смотрит с благоговением. С этого ракурса он может полностью изучить изящный изгиб носа Даби, длину его ресниц, заостренный, как сердечко, подбородок, красивые кольца в покрытых шрамами раковинах ушей. Его волосы густые и пышные, более пышные и мягкие, чем ожидал Ястреб. Боже, боже, он просто такой… Он втирает алоэ вера в ожог Ястреба, и это действительно чертовски больно. Он издает могучий стон боли, на который Даби отвечает: «Заткнись», хотя за этим нет настоящего яда. — Ты почти закончил? — умоляет Ястреб. — Тебе пять лет? — горячо откликается Даби. — Раны лучше заживают, когда они влажные. Это для твоего же блага. — Ты знаешь об этом гораздо больше, чем следовало бы. Даби фыркает. — Да, но ты знаешь гораздо меньше, чем следовало бы, герой. Ты слишком плохо разбираешься в оказании первой помощи для того, кто постоянно рискует получить травму. Ястреб воздерживается от комментария о том, что ему не обязательно знать эти вещи, большое спасибо, потому что у него есть легкий доступ к первоклассной медицинской помощи, когда он этого захочет. Но, учитывая, с кем он разговаривает, это кажется немного бестактным. Однако в конечном итоге это не имеет значения; Даби снова демонстрирует свою способность (каким-то образом) читать Ястреба, как открытую книгу, проникать прямо в суть так, как никто никогда не мог сделать за всю его жизнь. — Ах, точно, — выдавливает он сквозь зубы, доставая марлю из аптечки. — Одна царапина, и твои драгоценные члены комиссии, вероятно, отправят тебя к одному из лучших врачей в стране. Вы, герои, всегда кладете мир к своим ногам, заслуживаете вы этого или нет. Это выводит Ястреба из себя, то, как он выплевывает «герои», будто это презренное ругательство. Это кажется до боли личным. — Ты сам это сказал, — возражает он, немного защищаясь. — Мы постоянно рискуем своими жизнями. Мы заслуживаем хорошего ухода, тебе не кажется? — Другие люди тоже этого заслуживают. Особое отношение, которое получают герои, не должно быть особым отношением, — В голосе Даби слышится что-то мрачное, когда он добавляет: — Если ты так сочувствуешь нашему делу, как говоришь, ты должен это понимать. У Ястреба перехватывает дыхание. Он так долго разговаривал с ним, что история с двойным агентом ускользнула у него из головы. Он был так, так откровенен с Даби, таким, таким… Кейго. Это тот, кем он давно не был. И он просто не может понять, почему из всех людей именно Даби проявляет в нем его сущность. Это страшно. Это заманчиво. — Я действительно верю в это, — говорит он более искренне, чем сам ожидает, — я действительно верю. Даби закатывает глаза. — Верно. Конечно. Потянув за конец марли, он начинает медленно бинтовать руку Ястреба, наматывая вокруг и слегка надавливая. — Должно ли оно быть туже? — неуверенно спрашивает Ястреб. Даби в ответ сверкает абсолютными кинжалами, поэтому он умиротворяюще поднимает свободную руку: — Точно. Извини. — Ты действительно много говоришь для того, кто собирался приложить лед к ожогу. — Мне показалось, что было бы логично поступить… Даби издает смешок. — Осторожнее, голубь, — криво усмехается он. — Если ты будешь продолжать в том же духе, то однажды можешь стать похожим на меня. И что бы ты тогда делал, а? И по какой-то причине, какой-то причине, которую он просто не может определить, грудь Ястреба сжимается от чувства, опасно граничащего с желанием защитить. — Даби… — Что? — Даби фыркает и, как будто это самая очевидная вещь в мире, говорит: — Никто не хочет, чтобы его спасал кто-то с моим лицом. Ты бы обнаружил, что твои возможности довольно ограничены. Это вполне в привычке Даби, который сделал несколько замечаний по поводу своей собственной омерзительной внешности во время некоторых их бесед. Ястребу это всегда казалось странным; для человека, который на расстоянии не излучает ничего, кроме снисходительности и холодной уверенности, он, похоже, на самом деле очень невысокого мнения о себе, даже если он, скорее всего, будет все отрицать. Ястребу это не нравится. Он не знает почему, но ему просто невыносимо это слышать. Поэтому он ловит себя на том, что говорит: — Я не знаю, правда ли это. — Зато я уверен. — У тебя ужасно низкое мнение о широкой публике. Даби наклоняет голову, немного опуская подбородок. Он колеблется, прежде чем продолжить, его голос очень мягкий. — Люди не рождаются злодеями, герой. Мы просто научились быть дерьмовыми, вернувшись в мир, который был для нас ничем иным, как дерьмом. Ястреб отводит глаза, его взгляд падает на лужицу масла на полу его кухни. Он не знает, что на это ответить. Даже будучи героем, он болезненно осознает, что в мире так много жестокости, так много плохого, что он не может исправить. И с такими шрамами, как у Даби, он должен был понять, что жизнь не была добра к парню, но никогда по-настоящему не находил времени подумать об этом. (Он не хотел думать об этом. Это было слишком больно. Теперь он понимает, что мысли о том, что Даби причиняют боль, ранят. По какой-то причине.) — Мне жаль, — говорит он, хотя знает, что этого недостаточно. Помолчав, он тихо добавляет: — Ты не заслужил того, что с тобой случилось. Это дает Даби физическую паузу, всего на мгновение. Но проходит не так уж много времени, прежде чем он качает головой и возвращается к работе. — Ты этого не знаешь, — ворчит он. — Такой монстр, как я, заслуживает всего, что случилось. Верно, герой? Ястреб морщится, и не только от пульсирующей боли в руке. — Тебя убило бы, если бы ты прожил день, не оскорбляя себя? — Возможно, — сухо отвечает Даби, все еще опуская голову и не сводя глаз с частично перевязанной раны. Поскольку он занят другими делами, Ястреб пользуется возможностью бесстыдно пялиться (как будто он уже не провел за этим весь вечер). Лицо Даби всего несколько месяцев назад нервировало, но теперь, как ни странно, стало источником утешения. Даже будучи сильным героем, уверяет он себя, было естественно смотреть на Даби и чувствовать, как у него под ложечкой зарождается беспокойство. В конце концов, если он смог пережить то, что сделало его таким… таким, что, черт возьми, Ястреб должен был сделать против него? Даже сам Даби, кажется, возмущен тем, как он выглядит. Но это странно, не так ли? За такой, казалось, короткий промежуток времени, этот ужас превратился в утешение, а опасения сменились облегчением. Особенно ярко это проявляется сегодня, с осознанием того, что шрамы Даби когда-то были ранами, открытыми, ноющими и нуждающимися в уходе. Те части его тела, которые сейчас затвердели, когда-то были ранены, сильно, ужасающе. Может быть, так оно и есть. Ястреб сдерживает всевозможные стоны от боли, борясь со слезами на глазах, и все из-за небольшого ожога размером с пуговицу, который едва пробил первый слой кожи на его руке. Даби же прошел через гораздо большее. Боже, какое преуменьшение. Даби полностью покрыт некогда мучительными шрамами от ожогов, от лица вниз по шее, от плеч до запястий. Ястреб даже успел разглядеть покрытые шрамами лодыжки, когда Даби впервые присел на корточки. От количества боли, абсолютной агонии, у Ястреба сводит живот. Вся эта история вызывает у него легкую тошноту, если честно. Не в том смысле, что это плохо, ни в малейшей степени. Просто… ну, он не совсем уверен в том, что происходит, или, точнее, почему он так себя чувствует. Это, кажется, стало привычкой Ястреба: ни черта не знать. Все, что он знает, все, что ясно, — это то, что теперь он может посмотреть на лоскутное лицо Даби и признаться себе, что считает его отчасти красивым. И это информация, с которой он понятия не имеет, что делать. Ястреб слегка вскрикивает от боли, когда большой палец Даби прижимается к его ожогу через повязку. — Да, я знаю, — бормочет Даби. — Поверь мне, я знаю. Ястреб не отвечает. Втайне он благодарен за то, что его вырвали из порочного круга. Мыслей достаточно для саморефлексии на весь следующий год. Может быть, на всю следующую жизнь. Пытаясь отвлечься, Ястреб изучает маленький волдырь, который расцвел на краю его ожога, и протягивает свободную руку, чтобы потрогать его большим пальцем. Но прежде чем он успевает это сделать, Даби, проявив некоторые ранее скрытые кошачьи рефлексы, отталкивает руку Ястреба от раны. — Нет! — рявкает он, и в его голос возвращаются материнские (или братские?) упрекающие нотки. — Что, по-твоему, ты делаешь? Ястреб пожимает плечами, затем смущенно говорит: — Вроде как хочу лопнуть его, понимаешь? — О боже мой, — Даби смотрит в потолок. — Ты действительно идиот, не так ли? — Я просто… — Это риторический вопрос. Мне не нужен ответ, — Даби нанес еще немного алоэ на край раны, прежде чем продолжить наматывать повязку. — Волдыри полезны при ожогах, — легко объясняет он. — Они защищают поврежденную кожу, пока она заживает. Лопая их, как идиот, ты подвергаешь обожженный участок инфекции. Твое тело все делает по какой-то причине. Оставь это, черт возьми, в покое, ладно? Ястреб фыркает, убирая руку-нарушительницу обратно к себе на колени. — Спасибо тебе, доктор Даби. — Господи, я же не врач. Поверь мне, я был бы в гораздо лучшей форме, если бы это было так, — Даби морщится. — Это… вынужденные знания, основанные на опыте. Ястреб хмурит брови, нехорошее предчувствие закрадывается в его нутро. Он почти не хочет спрашивать. Но, конечно, он это делает. — Неужели тебе никто никогда не помогал? Когда ты был… я имею в виду, всякий раз, когда тебе было больно? Лицо Даби темнеет, и он замолкает, обрабатывая рану. — Не совсем, нет, — уклончиво отвечает он, теребя марлю между пальцами. — Я потратил большую часть своей жизни на то, чтобы привести себя в порядок. Люди, которые раньше помогали, знали примерно столько же, сколько и я. Это всегда было… небрежно, я думаю. Ястреб поджимает губы, позволяя своему взгляду пройтись по огромным полосам фиолетовых рубцов, скобам, соединяющим поврежденную кожу со здоровой. Он задается вопросом, не поэтому ли ожоги так плохо заживают. Он задается вопросом, испытывает ли Даби там вообще какие-либо ощущения. Он задается вопросом, на что были бы похожи шрамы под кончиками его пальцев. В любом случае. — Неудивительно, что ты так хорошо играешь в доктора, — поддразнивает Ястреб, отчаянно пытаясь отвлечься от этого. К его облегчению, это скрашивает момент; Даби издает смешок. Затем он поднимает глаза, и, кажется, впервые за год Ястреб может рассмотреть его лицо целиком. Поэтому он наслаждается всем, начиная с его ясных голубых глаз, заканчивая скобами на подбородке, шрамами в виде полумесяца под нижними ресницами и тремя проколами, поблескивающими сбоку на его носу. Боже, Боже. Это похоже на первый вдох свежего воздуха. — Я стараюсь, птичка, — невозмутимо отвечает Даби. Ой. Ястребу нравится быть маленькой птичкой. Инстинкты героя. Они были проклятием его существования всю ночь напролет. Именно из-за них он вляпался в эту историю. Рефлексы быстрее, чем мозг; тело движется прежде, чем мысль успевает полностью сформироваться. Эти чертовы инстинкты. И снова виноваты они. Ястреб, прежде чем до него доходит, насколько это безумно, протягивает свободную руку и кладет ее на щеку Даби. В комнате воцаряется тишина. Удушающая, неподвижная и смертоносная. Когда Даби говорит, это невероятно мягко, но наполнено такими эмоциями, что, кажется, сотрясает комнату. — Какого черта, по-твоему, ты делаешь? — говорит он низким голосом, полным холодного огня. Ястреб не отвечает, потому что, на самом деле, он сам не знает, какого черта он делает. Герои должны действовать, не задумываясь, верно? Это все, чем он тут занимался. За исключением того, что вместо того, чтобы противостоять злодею с применением насилия, он сделал почти противоположное: нежные кончики пальцев нашли способ коснуться лица Даби. Ощущение руки Даби, прижатой к его руке, не покидало его с тех пор, как это случилось. Не на переднем плане, но это чувство ноет и покалывает в задней части ствола его мозга, отказываясь уходить, умоляя почувствовать прикосновение снова. Это был всего лишь вкус, всего лишь капля. Вот Ястреб, метафорически откусывая, обхватывает ладонью покрытую шрамами челюсть Даби, нежно проводит большим пальцем по линии скоб под его скулой. Даби неподвижен, как статуя, застыл, словно высеченный из мрамора. Он остается на месте, когда Ястреб начинает расчесывать волосы у его уха, приподняв брови и широко раскрыв бирюзовые глаза. — Почему… — Я не знаю, — честно говорит Ястреб. Он действительно не знает. Он не знает ничего. Он не знает, почему в его груди есть эта привязь, которая тянет его, куда бы Даби ни пошел, как будто они северный и южный полюса магнита, как будто Даби — это солнце, а Ястреб — планета, находящаяся в его власти, кружащая вокруг него, как будто он центр притяжения всей вселенной. С тех пор как он начал свою миссию по внедрению, их полуночные встречи были единственным, о чем он думал. Он отмахнулся от этого как от типичного — Ястреб печально известный трудоголик, — но образы, которые он снова и снова прокручивал в своем мозгу, ни в малейшей степени не касались логистики или стратегии. Работа никогда не была на переднем плане его мыслей. Это… Даби. Это всегда был Даби. Ястреб отводит руку назад и кладет ее на щеку Даби, наслаждаясь ощущением как покрытой шрамами, так и здоровой кожи. Его взгляд падает на губы Даби. Одна плюшевая и розовая, другая грубая и темная, обе были объектом его полного желания. Он наклоняется к ним. — Не делай этого, — шепчет Даби. Мягко, но твердо. Думая, что перешел черту, Ястреб колеблется, немного откидываясь назад. — Разве ты этого не хочешь? Даби колеблется. Его взгляд опускается в пол. — Хочу, — наконец отвечает он, — и в этом проблема. Ястреб подается вперед. Он поднимает свою свежевыбинтованную руку, кладет ладонь на другую щеку Даби, баюкая лицо, которое жило в его мыслях с тех пор, как началась эта миссия. — Пожалуйста, — шепчет он. И на этот раз ему не нужны эти проклятые инстинкты. Ему не нужно двигаться, не подумав. Потому что на этот раз кто-то делает это за него. На этот раз Даби берет инициативу в свои руки, запуская руку в волосы Ястреба и прижимая их губы друг к другу. Как волна, разбивающаяся о берег, как солнце, появляющееся из-за горизонта после темной ночи. Как воздух после удушья, музыка после тишины, сон для усталых и жизнь для мертвых. Это все, абсолютно все, чего Ястреб так отчаянно хотел и в чем нуждался. Даби задыхается у губ Ястреба, и это буквально отдается электричеством в его ушах. Он наклоняется, целуя глубже, наслаждаясь ощущением каждого отдельного нервного окончания, надеясь и желая, чтобы этот момент никогда не заканчивался, а если и закончился, то не навсегда. Когда они, наконец, отрываются друг от друга, Даби закрывает глаза, прижимаясь лбом к лбу Ястреба. Обычно фарфоровая кожа на его скулах потемнела, приобретя глубокий розовый оттенок. Ястреб не отпускает, теперь он нежно поглаживает скобы обоими большими пальцами у рта. Даби такой, такой красивый. Ошеломляюще, поразительно, отчего замирает сердце. Ястреб смирился с этим. Теперь он может признаться в этом самому себе, полностью и непримиримо. Однако момент быстро нарушается; Даби отворачивается, нахмурив брови и затуманив глаза. Ястреб опускает руки обратно на колени и наклоняет голову. — Даби? — Это был мой первый поцелуй. Это произносится шепотом, так что Ястреб почти ничего не слышит. Но он слышит, и каждое слово в предложении — как нож в его сердце. — Что? — выдыхает он. Глаза Даби вспыхивают гневом, когда он резко поворачивает голову в сторону Ястреба. — Не смейся надо мной… — Это не так, — уверяет Ястреб, успокаивающе кладя руку на руку Даби, — я обещаю, что это не так. Я просто… я… я не знал. Я бы никогда не догадался. — Посмотри на меня, герой. Ты действительно думаешь, что люди выстраивались в очередь, чтобы быть с этим? — Это не… это просто… — Ястреб колеблется, затем краснеет и отводит взгляд, прежде чем неуверенно закончить: — Ты действительно хорошо целуешься, вот и все. Бледная кожа на лице Даби становится еще более темно-розовой. От этого у Ястреба трепещет в груди. — И как бы то ни было, — продолжает Ястреб, указательным пальцем приподнимая подбородок Даби, — я бы встал в очередь, чтобы быть с тобой. Даби усмехается. — Ты меня не знаешь. — Но я бы действительно хотел, — откровенно отвечает Ястреб. — Я не тот, за кого ты меня принимаешь. Ястреб пожимает плечами. — Я, наверное, тоже, если честно. — Ты идиот, — процедил Даби сквозь зубы, — ты совершаешь ошибку. — Почему ты не позволяешь себе иметь то, что хочешь? Это полностью замораживает Даби. Он выглядит затравленным, глаза дикие, как у животного, загнанного в угол и попавшего в капкан. Его нижняя губа со шрамом дрожит, и он резко вдыхает, прежде чем заговорить. — Потому что я все порчу, — Даби отводит взгляд, похоже, нервничая из-за собственной откровенности. — Я разрушаю все, что у меня есть. Ничего хорошего в моей жизни никогда не остается. Ястреб берет руки Даби в свои. Жжение от ожога на руке утихло, поэтому он сосредоточивает все свое внимание на прикосновении пальцев Даби к своим, проводя большим пальцем по блестящим скобам на запястье. Он говорит прямо, честно, открыто, потому что то, чего он хочет, находится прямо здесь, это ново и реально, и он тверд в своем решении. — Тогда позволь мне быть первым.