Ты чудесно пахнешь на этих похоронах

      Плюхи Горшок наваривал методично, хотя руки после галоперидола и вязок в Могильнике тряслись только в путь. Один крохотный липкий кусочек гарика, побольше — себе. Второй, поменьше — Князю. Выиграть ему время до того, как бахнется на ту сторону.       Гашиш пах одновременно и наружностью, и Домом. Лесом. Шишками еловыми, смолой. Прохладцей полузабытого концепта “утро у бабушки в деревне”. Копчёной рыбой. Странным словом “отец”.       Но, заползая в лёгкие, дым становился не только частью Дома, но и его архитектором.       Дребезжала инвалидная коляска Горшка. Князь пихал её вихлясто. Протез он опять проебал, пока летал в наружность, и обходился одной правой.       Зато у Горшка теперь были новые кассеты, футболочка рамонес и пятнадцать грамм изолятора.

ххх

      Миха хихикнул и бахнулся оземь пятью довольными лапами. Лес был Лесом — влажностью, ненормальным спокойствием, изумрудным, малиновым, голубым. Блохи только за ушами мешались — уже. И кто-то важный запаздывал.       Хрустел ягель и влажно искрил сфагнум капельками ядовитых паров Болота. Жгло лапы апрельское пёсье желание выть, под нужную руку подставляться и самому оберегать, не отдавать никому. Кого не отдавать-то? Кого?

ххх

      Горшок перепрыгнул где-то на пороге разбомбленного уборкой крысятника. Почти дотянул — до нашествия крысят оставался как раз один хороший прыжок. Тишина. Мыло, пылища, антикварные, засахарившиеся кондомы со страшным содержимым внутри.       Горшок растёкся, как спящий на солнце пёс. Губы растянул в улыбке, а глаза подведённые прищурил. Руками затрепыхал, закрываясь в знакомом объёбанном жесте, пах руками защищал.       До Дома, в другом месте, Горшка били по яйцам и хую, потому что он после дудки лунатил. За этот самый хуй себя трогал. Решёткой кроватной гремел и спать мешал, сука. И скулил про какого-то Андрея.       Это так они встретились впервые. Горшок всегда был фрагментом Дома, взрывоопасным его обломком. Как только у Горшка появились наркотики, появился и Лес. Собачья радость подставляться под княжескую руку.       А потом Дом его всё-таки позвал. Ну и Князь, конечно, подшаманил. На амулеты обменял два блока, кассету депешей и кое-что ещё, невозвратное.       И Горшок приехал. И Дом не захотел его больше отпускать — даже во двор.       Горшок курил в окно, много матерился, затирал про анархию. Одной стылой ночью залез в княжеский спальный мешок — роскошную “могилу”, панк-рок для двоих, чтобы трахаться удобнее. Так неловко залез, будто в том интернате его вообще не учили передвигаться. И прижался, и всё стало как надо. Пополам — плеер, шоколадки, ништяки, заботы о крысках, бизнес, — Князь летал за сигаретами, оружием и всяким, Горшок блевал от панических атак, поджирал шоколадки и вёл бухучёт, и пытался не пытаться убить себя, когда Князя подолгу не бывало в Доме.       А когда Князь был, они сбегали в Лес вместе.       Князь прятал и сторожил горшковский сон. Или падал на пол рядом с коляской и голову укладывал Горшку на колени костлявые. Так никто не трогал. Князь был не последним в Доме человеком.

ххх

      Но в этот раз всё посыпалось и сломалось.       Миха ждал, ждал и ждал. Чесал за ухом и вылизывал хвост. И не дёрнулся вовремя.       Важного запаха — акварели, молока, не было. Была дрянь. Мазут, бетон, барахло, пионерские галстуки, наступательные войны, хрустальные сервизы, вся эта дрянь, которой кормят детишек в наружности. Манка. Могила.       Андрей — улыбчивый и с гусиным пером в широкой шляпе, и подвисающий сантиметров на пять надо мхом, как всегда в задумчивости, — Андрей принёс дрянь. Принёс дрянь в Дом.       Миха чихнул. И чихнул ещё. И зарычал.

ххх

      С коленей тощих затёкшая шея упала тяжело, как не своя. Князь проморгался и заулыбался. Горшок был рядом. И было так цветасто в Лесу сегодня. Только совсем ничего не помнилось.       Крыски толпились вокруг и ненормально молчали.       Князь проморгался ещё раз и понял, чего не хватает. Не хватало мизинца на единственной руке. Кровь капала на свеже помытый пол.       Крыски молчали по-прежнему. Горшок скулил. Не как после поцелуев, а как после Могильника — когда спал в сутки по полтора часа и во сне скулил, и лоб у него светился потно, температурно, детски.

ххх

      Было одиноко-одиноко. Андрей ушёл. Миха дожевал его мизинец и проглотил косточки. Впереди было много дел — пожевать ещё, обойти территорию, всё пометить.       Никого можно было больше не ждать. Никто больше не придёт.       И Миха принялся не-ждать.

ххх

      Не просыпался Горшок уже три дня. Не гремел кофейными кружками, не бесил, не затирал про анархию и князевские больше тупые уши.       Князь организовал всё возможное и невозможное, чтобы избежать Могильника. Пустил по Стенам правильные рисунки и слухи. Раздал сверх нормы взяточных шоколадок.       Обнаружил на левом виске первый седой волос. И это после всех-то ночёвок в ментовке и под мостом. В наружности, где бетон и пустота. Обнаружил, ругнулся и лёг. Полежать. Просто полежать. Сначала кислородную маску на себя, потом на ребёнка.       Отрубился сразу же, конечно. Без задних и без передних (ха-ха).

ххх

      Не было в Лесу больше ни изумрудного, ни малинового, ни голубого. И ни одного запаха вообще, будто украли весь воздух.       Миха на пробу вдохнул, а потом ещё, и высунул язык, но дышать было нечем.

ххх

      Сушняк невиданный и затекло сразу вообще всё, даже то, что сроду не ощущалось. И вокруг почему-то теплота их общей с Князем могилы. Это ж как надо было уебаться, ну.       Ночь седая. Очень для крысятника тихо. И лунно.       Князь спал рядом, спиной к спине. Щетина, под глазами синячки, и в волосах у него что-то ново, волнующе, вольфрамовою искрой светилось.       Горшок застонал театрально. Потянулся за чаем и сигаретами. Пуэр на вкус был как кровь земли. Табак — как та пустота, Лесная пустота без него.       В следующий раз надо будет брать марки. Самому выходить нельзя. И без Князя нельзя, Князь теперь наружность свою с собой таскает, она новым пахнет, психоделическим, манящим, дурным. Надо Лес менять, впускать её. Их. Немножко. Без марок не разобраться, короче.       Чтобы мысль не уронить, Горшок нащупал в складках могилы маркер и нарисовал крестик на тыльной стороне ладони.       Князь проснулся от горшковских шебуршаний. Повернулся, рот округлил, и надо было много чего успеть, прежде чем он заговорит — спросить, как его Лес прошёл. Рассказать про марки. Не забыть, не забыть, ё-моё, а то все мозги прокурил уже. И про собачные переживания тоже, и что ошейник новый захотелось, и что хуй с ним, одна неудача ещё не значит, вместе всё решим, Княже —       надо было много чего, и Горшок отложил сигаретку и чашку, чтобы солиднее звучать, и вдохнул, —        и хорошо, что успел вдохнуть, потому что потом Князь повернулся, навалился, с одной стороны прижал собой, с другой — прикрыл тёплым краешком могилы. Целовал мокро, громко, долго, и в поцелуй говорил не уходи не уходи не уходи так больше никогда слышь. Горшок по спине княжеской руками шарился, гладил, тискал, всегда телом умел доказывать лучше, чем словом, всё понимает, сказать не умеет.       Гладил и принюхивался тайком. Князь наружностью не пах. Только сном, усталостью, акварелью, растворителем, кровью. И чем-то их общим, на двоих. Яблоками медовыми, забористыми. Дырявыми шмотками и ненастоящим панком. Неумением нормально любить. И бессмертием — немножко.