Записка в обшарпанном блокнотике

Ветер. Сильный ветер, холодный настолько, что пробирает до костей. Кристина стоит на крыше девятиэтажки. Вокруг вечерняя тишина, разбавляемая лишь гулом машин и шелестом листвы. Короткая куртка, потрёпанные кеды, проводные наушники с любимой песней, блокнотик в кармане и прощальное сообщение человеку, который точно его не ждёт. Пару секунд раздумий, безудержные слёзы на глазах и шаг в бездну. Она боится тишины. *** Захарова вскакивает на кровати, пытаясь отдышаться, то ли от страха, то ли от душащих слёз, фантомно застывших на нижних веках. Она резко скидывает с себя одеяло, кидая раздражённый взгляд в стену. Все эти кошмары из-за неё. Как же Кристина мучается. Она уже и не помнит, когда последний раз спала нормально, не просыпаясь от ужаса. Осторожно обнимает саму себя, шумно сглатывая. Успокаиваясь, понимает, что музыки нет. Берёт телефон в дрожащие руки, снимая блокировку и тут же замирая на пару секунд, вновь мысленно обещая себе поменять обои. Видеть её лицо на них каждый раз просто невыносимо. Иногда хочется снюхать сразу столько полос, чтобы никогда больше не проснуться, навсегда оставшись во снах. Включает свой любимый плейлист так, чтобы точно было слышно даже на кухне. Только потом смотрит на время — 03:13. Усмехается. Ровно столько же минут, сколько и причин ненавидеть её. Ненавидеть за то, что вот уже год как Захарова не может находиться одна в тишине. Ненавидеть за то, что она сломала ей жизнь, превратив её в музыкальный ад. — Спасибо, Лиза, — опечаленно всхлипывает, заходясь в очередной истерике. * — Вы не понимаете, — мотает головой из стороны в сторону Лиза. Комнату насыщает ярко-оранжевый закат, придавая мебели золотой отблеск. Часы громко тикают, давя на мозг. Девушка расхаживает по периметру, видимо, намереваясь протоптать дыру в полу. — Елизавета, вы ходите ко мне чуть меньше года, — начинает психолог, стараясь подобрать нужные слова, — но мы с Вами дошли до того места, с которого не можем сдвинуться уже несколько месяцев. Чего Вы действительно боитесь? Того, что её никто и никогда не сможет заменить? Молчание. В янтарных глазах испуг вперемешку со злобой. Злобой на себя и Кристину, которая не может оставить её в покое даже после разрыва. — А знаете, — спешно собирает вещи, не смотря на врача, — я в порядке, — выходит, хлопая дверью. И стена обветшалого здания в уже привычном ближайшем безлюдном переулке в очередной раз становится единственным спасением, позволяя рушить себя мощными ударами. — Сука, — неистовый крик, отдающийся звоном в ушах. Она боится одиночества. * Они сталкиваются в метро. Кажется, судьба просто шутит над ними. Андрющенко смотрит на Кристину украдкой. Та выглядит по истине не очень хорошо: бледная, какая-то помятая, подавленная, шарахается от мимо проходящих пассажиров, синяки под глазами такие, словно она не спала несколько ночей подряд. И Лизе взвыть от такой картины хочется. Она сама её до этого довела, понимает ведь. Кому только от этого легче? Оставленной в убивающей тишине серых стен Крис или Индиго, которая ушла, ни проронив ни звука, чтобы не слышать того, от чего её сердце начало бы разрываться? Да никому от этого не легче. И в какой бы затяжной ссоре, пропитанной ненавистью и обидой, они не были, Андрющенко, молниеносно среагировав, подлетает к падающей от недостатка сна девушке, заставляя её опереться на себя, и откладывает все свои дела, чтобы довести некогда очень дорогого ей человека до дома и прочитать кучу лекций о том, как важен отдых. * Лиза безмолвно заходит в комнату, пропитанную счастливыми моментами. Ставит кружку с горячим чаем на прикроватную тумбочку и закрывает окно, потому что ветер уже совсем холодный. — Зелёный, с мёдом и мятой, как ты любишь, — опирается бёдрами о подоконник, складывая руки на груди. Смотрит на блондинку прожигающе, будто сама не виновата ни в чём совсем. — Надо было оставить меня прям там, сдохла бы наконец, может, — плюётся ядом, который Индиго убивает стремительно. — Как ты вообще? — задаёт вопрос скорее не из интереса, а для того, чтобы понять, насколько всё плохо. — Уходи, со мной всё нормально, — смотрит так, словно вот-вот захлебнётся в отвращении, и смахивает с тумбочки кружку, которая, как и сердца обеих в этот момент, разбивается вдребезги. Лиза невольно вздрагивает, но перечить не хочет. Лишь аккуратно обходит осколки, направляясь к выходу. Хлопок двери Захарову отрезвляет. Она встаёт, вытирая с щёк слёзы, и открывает окно настежь. Лишь одна футболка на ней — Индиго постаралась. Холод мгновенно обдаёт всё тело, заставляя коленки трястить с неимоверной частотой. Кристина сползает по стене вниз, держась сложенными друг на друге ладонями за сердце, беззвучно рыдая. Как же болит. Берёт дрожащими пальцами один из осколков и, сильно нажимая, проводит по коже, заставляя кровь толстой струйкой стекать на пол. Рука начинает ныть, да так, что хочется отключиться. А ещё ныть начинает челюсть, спина, шея; всё от холода. А Крис нравится. Лучше уж пусть болит физически. Это она вытерпит. Вот только кажется, что саднящую рану на душе уже ничто не перекроет. * Шумная столовая университета встречает Захарову и её компанию множеством завистливых взглядов. Кристина этим наслаждается. И как ей удаётся скрывать столько боли за толстым слоем дешёвой фальши? Ответа на этот вопрос не знает даже она сама. Группа из семи девушек неспешно проходит к самому дальнему столу у окна. Никто, кроме них, туда не смеет садиться. Все знают, чьё это место. Громкий смех наполняет помещение почти сражу же. И все студенты считают мгновения до их ухода, раздражённо закатывая глаза от добавившегося гама. И только пять девочек, сидящих напротив, смотрят с вызовом. Все, но не она. Кристина за это ей, вроде как, благодарна, хоть и виду не подаёт. Но, когда две их компании сталкиваются после пар в одном из коридоров, не позволяет себе никаких оскорблений в сторону Лизы, лишь молча слушая, как они сыпятся с уст её подруг. И только потом, когда все разойдутся, она пригрозит всем, чтобы Индиго никто обсирать не смел. — Чего ты так эту суку защищаешь? Вы же с ней с самого поступления грызлись, — возмущается невысокого роста шатенка, закуривая сигарету за стареньким гаражом. — Хочу и защищаю, — выдыхает клубок ядовитого дыма в сторону, устремляя уставший взгляд в небо. — Втюрилась что ли? — насмехается, противно так. — Если да, то можешь не надеяться ни на что. Говорят, она трахается только с богатенькими дедами за деньги. И шатенка даже не успевает ничего сообразить, как ей по лицу прилетает звонкая пощёчина. Смотрит ошарашенно на Кристину — неожиданно, она никогда руки не распускает на своих. А у блондинки в глазах ярость плещется, вот-вот наружу вырвется до конца. Потому что никто не смеет про Лизу такое говорить. — Ещё раз спизданёшь подобное, я тебя закопаю, поняла? — почти рычит, уходя, гордо вскинув подбородок. Квартира встречает, как обычно, пустотой. И Кристине сразу же выбежать на улицу хочется, спрятаться в многочисленных людских голосах, только бы не быть в тишине. Лиза ушла в тишине. Ночью. Ничего не сказав. Просто исчезла, оставив жалкую записку со словами: «Я не смогу дружить с тобой, пока знаю, что ты меня любишь. Прости, если найдёшь в себе силы для этого». А потом Захарова стала бояться засыпать в тишине. Девушка усмехается от воспоминаний, проходя на кухню и заваривая зелёный чай с мёдом и мятой, свой любимый. Сидит при тусклом свете единственной лампы, обхватывая кружку ладонями. Горячая; приятно. Одинокая слеза скатывается по щеке. Даже любимая музыка перестала спасать. Каждый вечер заканчивается панической атакой. И, видимо, сейчас начнётся очередная. Дрожь по всему телу, резко оледеневшие конечности, желание укрыться где-то в толпе, лишь бы не слышать больше эту тишину. Бесцельное метание глазами по всей кухне — попытка успокоиться, перечислив все предметы. Через какое-то время отпускает. Захарова делает несколько рваных вдохов-выдохов, оставляет грязную кружку на столешнице и идёт спать, предвкушая, как проснётся посреди ночи от уже обыденного кошмара. Укрывшись одеялом, косится на обшарпанный блокнотик на тумбочке, тяжело вздыхая. Простить она смогла, перестать любить — нет. * — Елизавет, — делая интонацию чуть жёстче, обращается к источнику своего дохода психолог. — Я знаю, что Вы прекрасно понимаете, чего хотите по-настоящему. — И чего же? — присаживается на подлокотник дивана, закусывая губу. — Это Вы мне скажите, — смотрит с наставлением, откинувшись на спинку массивного кресла. — Я хочу избавиться от страха того, что могу остаться одна, — говорит то, что и всегда, безразлично смотря в стену. — Знаете, — вздыхает мужчина, подходя к чайнику и начиная заваривать, кажется, кофе, — когда я был в Вашем возрасте, тоже всё намеревался убежать от себя. Но в итоге понял, что это бесполезно. Чем глубже я прятал в себе правду, тем хуже мне становилось. Поэтому сегодня я обязан спросить, — выжидающе смотрит на девушку. — Ради чего действительно Вы ко мне ходите? — он уже давно знает ответ на этот вопрос, ведь очевиднее не может быть ничего, но услышать он его хочет именно от Лизы, которой пора прекращать врать самой себе. Девушка выпадает из реальности на пару минут, прокусывая губу до крови и изо всех сил стараясь скрыть нахлынувшие эмоции. Но те всё же выходят наружу, заставляя девушку громко рыдать. — Я хожу к Вам, чтобы Вы научили меня жить без неё, - смотрит заплаканными красными глазами на врача, утаивая в дрожащих ресницах маленькую надежду. — Почему ты разорвала с ней всякие связи именно таким подлым образом? — спрашивает аккуратно, боясь спугнуть. — Потому, что не смогла бы уйти, видя её слёзы и слыша мольбу остаться, — мотает головой, с каждым словом всё больше понимая, какую ошибку совершила. — Я не боюсь стать одинокой, находясь среди людей. Я боюсь одиночества рядом с ней. Потому что мне слишком больно думать о том, что на деле она буквально в паре шагов, а между нами как будто целая пропасть. И Лизе плакать хочется. Страшно чувствовать себя одинокой рядом с тем человеком, который тебя от этого же страха и избавил. Самым сложным кажется с Кристиной заговорить. Та подобна ёжику, и её можно понять. Плевать Индиго хотелось, что она каждый день мучается без Захаровой. До лампочки ей на свою боль. Больно смотреть на Крис. А ещё больнее осознавать, что когда-то они рыдали друг другу в плечо, а сейчас даже взглядами не пересекаются почти никогда. На потолок лезть хочется от этого. — Вы боитесь, что она Вас не примет? — внезапно говорит мужчина, получая в ответ непонимающий взгляд. — Боитесь, что она теперь не примет Ваши чувства? Говорит психолог, а под землю от его правоты провалиться хочется Лизе. Она лишь неуверенно кивает, ожидая какого-нибудь чудесного совета, который подскажет, как ей дальше существовать в этом бренном мире. — Вас будет мучать это, пока Вы не скажете ей, что чувствуете на самом деле, — складывает руки в замок, красноречиво замолкая. — А что, если она остыла или не готова? — А что, если это последний шанс? Лиза понимает, что им с Кристиной надо поговорить. * Родной затхлый подъезд. Андрющенко поднимается по лестнице, заглядывая в окна на пролётах. Глубокая ночь. Она точно дура. Достаёт свои ключи, которые не посмела снять с общей связки, и старается бесшумно открыть дверь. Раздеваясь, невесомыми шажками прокрадывается на кухню, садясь на пол около холодильника — отодвинутый стул наделает лишний шум. Сидит, ожидая рассвета. Здесь, когда Крис спокойно дремлет в соседней комнате, ей легче. До утра она бы не вытерпела. Вот только долго ждать не приходится. Около трёх часов ночи она слышит тихие всхлипывания и еле уловимые звуки плача, а потом и вовсе неуверенные шаги в свою сторону. Андрющенко в очередной раз ругает себя за то, что позволила этому ангелу разбиться о суровость реальной жизни. А Кристина, вставшая выпить воды из-за ужаса, что ей приснился, замирает в дверном кухонном проёме, слыша явный запах сладких духов. Думает, что ей показалось, ведь такими пользуется только она. Думает, но всё же спрашивает в пустоту: — Лиз? — и включает свет, сонно потирая глаза. Вздрагивает, когда видит ту, сидящую на полу. — Ты что здесь делаешь? — злится, потому что боится, что та уйдёт, опять, оставив её умирать в одиночестве, которое стало для неё лучшим другом. — Чего ты проснулась? — и Кристине кажется, что она сходит с ума, потому что голос Лизы наполнен неистовой нежностью и даже заботой. Издевается? — Чего ты припёрлась? — будто выплёвывает что-то мерзкое, проходя мимо брюнетки к крану с фильтром. А слёзы так и норовят побежать ручьями по бархатной коже. — Уходи, пожалуйста, — опирается одной рукой на столешницу, выпивая залпом стакан воды. Но Лиза продолжает молча сидеть. А Захарову уже разрывает внутри на части. — Сука, свали отсюда, чтобы я тебя не видела больше, — резкий крик и стакан, летящий на пол. Громко. А Индиго как будто всё равно. — Ты оглохла? — подходит к девушке с трясущимися руками, смотря сверху вниз, и шарахается, когда та мягко ведёт ладонью по ноге вверх, оглаживая худое бедро и вынуждая встать поближе. Они смотрят друг другу в глаза, Кристина — испуганно, Лиза — с сожалением. — Ты вся холодная; спишь в одной футболке с открытым окном? Это же не дело, на улице уже не тепло. — Ты что издеваешься надо мной? — хрипит, пытаясь не сойти с ума от прикосновений и заботы, которой пропитана чужая речь, чтобы не вернуться к тому, от чего бежала всё это время — своим чувствам. — Моя девочка, мне так жаль, — утыкается лбом в чужую коленку, крепко схватившись за неё пальцами, словно Кристина может исчезнуть и никогда больше не появиться. — Была б моя воля, вернулась бы в тот день и не допускала той ошибки, которую совершила. Я готова вечность просить у тебя прощения, — встаёт, понимая, насколько сломлена и беззащитна девушка перед ней. — Мне стыдно за то, что ты сейчас в таком состоянии. Честно, на твоём месте, я бы себе вмазала, — не шутка, а факт. — Знала бы ты, как у меня чешутся руки схватить тебя за шкирку и выкинуть за дверь, — зато честно. Коротко, с долей ненависти, резко, но честно. Смотрит брюнетке в глаза пару секунд, пытаясь уловить в них что-то, а потом фыркает и садится за стол, роняя голову в руки, пытаясь привести мысли в порядок. Время идёт, Лиза стоит, Кристина сидит. Интересно, у кого из них быстрее закончится терпение? Захарова героически выжидает момента, когда Индиго наконец-то скажет то, что хочет, потому что чувствует, что извинения — только начало. И Лиза говорит. — Я люблю тебя, — уверенно, но печально, зажмуривая глаза от страха. Руки трясутся и девушка морально готовится к посылу нахуй. А Кристина измученно смотрит на неё, ничего не понимая, но вспоминая, как сама была на её месте, признаваясь ей же в чувствах. Не знает, что сказать — ситуация странная, с какой стороны ни посмотри. — Что ты хочешь от меня услышать? — почти что шёпот. Девушка встаёт, из последних сил облокачиваясь на стол, пока растрёпанные волосы локонами спадают на его поверхность. — Правду, — боится даже головой повести в её сторону. — Я так устала. Ты себе даже не представляешь, что мне пришлось выстрадать для того, чтобы сейчас услышать эти три слова от тебя, — с укором. — Подойди, чего боишься? — смягчается, наблюдая за неуверенными движениями девушки в свою сторону. — Мне так стыдно, клянусь, — губы дрожат, а Лиза с огромной любовью смотрит в чужие глаза, так же опираясь на стол негнущимися от напряжения руками. — Я тебя простила, — отчеканивает. — Но вот надежды на взаимность у меня не было, — опускает взгляд на чужие пальцы, что корябают лаковое покрытие. — И как давно? — Поняла месяцев девять назад, не знаю, сколько на самом деле, — говорит, виновато всхлипывая. А Кристине взвыть хочется от осознания. Но она лишь прислушивается к гулу машин в полнейшей тишине, которая резко перестала быть столь пугающей. Она понимает, почему. И, не желая терять зря драгоценное время, которого и так утекло предостаточно, аккуратно берёт кончиками ледяных пальцев чужой подбородок, приподнимая, в глаза заглядывая красноречиво, а затем в поцелуй затягивает, такой невинный и невесомый, еле губ касаясь, будто они хрустальные и могут осыпаться тысячью осколками. — Посидим до пяти утра? — смущённо улыбаясь, шепчет Андрющенко, замечая, что на часах уже 03:13. Усмехается, думая, что минут ровно столько же, сколько у неё причин любить её. Любить за лучистые глаза и счастливую улыбку. Любить за то, что рядом с ней она чувствует себя в безопасности. Надо сказать, что, по правде говоря, Кристина не боится тишины, а Лиза не боится одиночества. Но только тогда, когда они вместе, пусть и не всегда физически — само осознание наличия нерушимой душевной связи успокаивает, помогая спать спокойно. И записка в обшарпанном блокнотике, оставленном на тумбочке, уже не имеет значения; лишь напоминает о том, как они друг друга на самом-то деле ценят.