Окольцованные запястья

Леон задумчиво перебирал цепи наручников, параллельно рассматривая мозолистые пальцы испанца, покоящиеся в сантиметре от его бедра. Острые костяшки в кровь если не сбитые, то стёртые, выглядели неестественно выпирающими и в целом не сочетающимися с образом Луиса. Металл холодил кожу запястья, давил на нее неприятно, оставляя след. Леон слабо поморщился, тихо выдохнув сквозь стиснутые зубы. Ещё не зажившие раны пульсировали слабой болью, которую он и так отводил лечебным спреем. Он искренне завидовал спокойствию Луиса, который флегматично курил другой рукой совсем рядом — и кажется, если немного повернуть голову, то можно почувствовать едкий запах табачного дыма. Однако Луис выдыхал в сторону, и Леону оставалось лишь фантазировать. Будто почувствовав чужой взгляд, испанец повернулся и вопросительно склонил голову. В глазах Леона мелькнуло раздражение, которое он поспешил метнуть в Луиса, однако взгляд зацепился за прозрачный дым, струящийся от кончика сигареты. Агент вдохнул чуть глубже — запах теперь чувствовался отчётливее — и уже спокойно мотнул головой, мол, ничего. Луис как-то преувеличенно тяжело вздохнул и отвернулся вновь. Удивительно, что обошлось без его типичных подколов. Леон с горькой усмешкой вспомнил, как им повезло попасть в подобную ситуацию. После того, как Мендес лишил его сознания, Леон, на удивление, очнулся быстро, аккурат в тот момент, когда наручники защелкнулись только на одной руке. Рывок, точный удар, обездвиживание — все это не помогло, у жителя деревни ключа не было, а одну руку теперь оттягивал балласт в виде незнакомого мужчины без сознания. Схватив топор второй рукой, он враз закончил мучения заражённого. Попытался разрубить короткую цепь — не вышло. Тогда то и очнулся Луис: Леон услышал хриплый смех, отдающий безнадёжным отчаянием. Такой смех от этого человека Леон слышал первый и последний раз. На удивление, Луис приободрился, когда рассмотрел Леона. Обозвав пренебрежительным "янки", поправив мятую одежду, он с обольщающей улыбкой поведал, насколько плохи были их дела. Откуда-то он знал, что наручники можно открыть только специальным ключом, что это — новейшая разработка из сверхпрочного металла и что на них двоих скорей всего эту разработку тестируют. Ведь по какой-то причине, что не удивительно, на отдельном острове недалеко отсюда есть лаборатория. Леон не поверил. Он редко кому доверял в принципе, и только когда волна раскаленного воздуха окатила ладонь, пуля поменяла траекторию, рискуя попасть кому-то из них в ногу, а металл так и остался нетронутым, Леон задумался. Как выразился Луис: «Обиженно нахмурился и замолчал на добрые полчаса» Ситуация была жутким абсурдом. Как и испанец за левым плечом. Сравнение просилось на язык, но Леон не был религиозным, а Луис пока не дотягивал до роли дьявола. Удивительно напрягала внезапная близость. Большая ответственность, полнейшее неудобство в движении и постоянно срывающееся дыхание в пылу боя. Мозг выхватывал стоп-кадр напарника в самом извращенном смысле этого слова из случайной перестрелки, и это било не хуже лезвия грубо выточенного топора. Луис казался не таким раздражающим, когда молчал, и достаточно красивым, когда отстреливался одной рукой. Леону приходилось быть мягче. Думать, прежде чем действовать на рефлексах, и постоянно одергивать себя. С испанцем они разделяли и редкие бои, и быт. Это до невозможности напрягало.

* * *

Удар. Оглушающий звон. И ничего. Удар, ниже и точнее. Лишь еле видная царапина на среднем звене. Удар. Явный перебор с силой. Лезвие победно скользит вправо, почти трогая чужое запястье. Почти. Леон вовремя отдергивает руку. Дышится тяжело, результата никакого. Луису, кажется, было весело до этого момента. Теперь на лице замерло отчаянное ожидание, вперемешку с таким мучительным напряжением, что брови почти свелись к переносице. Леон улыбнулся. Реакция испанца забавляла его. Луис, кажется, заметил изменение в настроении агента, и теперь в список эмоций добавилась ещё примесь удивления и... Восторга? Восхищения? К чему бы? — Эй, янки, если мне оторвёт руку, я похороню тебя второй. Леон криво усмехнулся. — Не волнуйся, в таких вещах я точен, — он отбросил топор и поднес закованную руку к лицу, осматривая цепь. — Только в таких? — глухо и достаточно громко уточнил Луис. Леон поднял голову и тут же замер — испанец стоял непозволительно близко. Черт, он как обычно с головой погрузился в дело, совершенно забыв, что на другом конце цепи кто-то есть. Казалось, пряди Луиса почти касались лица агента, а на щеке чувствовалось тепло дыхания. Странно порывистого. Неизменный запах табака, как и искушение в суженных глазах заставляли думать. Не о том. — В любых, — кажется, брошенный Леоном взгляд пулей врезался в плоть и застрял в органах — испанец болезненно поморщился, после медленно кивнул, зачем-то соглашаясь. Леон уже с меньшим энтузиазмом вернулся к рассмотрению цепи, но почти сразу же опустил руку. Луис машинально сделал шаг назад. Но не мог же он просто отойти и оставить все как есть? — Но если ты посмеешь умереть сам, то я лягу подле тебя. У местных удивительно уютные деревянные гробы. Леон одарил Луиса непередаваемым взглядом со смесью недоумения, удивления и насмешки, будто спрашивая «Серьезно?». Луис многозначительно улыбнулся, разводя руки в сторону. Леон поморщился: его рука ушла вслед за рукой испанца. Кажется во время их первой встречи Луис признался, что был готов к смерти — как вдруг оказалось, что он жив, так ещё и привязан к одному симпатичному спец агенту. Что за акценты на слове «смерть»? Спрашивать Леон не хотел, в особенности после того случая, когда испанец беззастенчиво, но слишком запоздало поведал о том, что знает, как помочь янки освободиться от своей компании. Мол, при побеге из лаборатории, он прихватил некоторые вещества, которые чисто теоретически при правильной дозе способны этот металл растворить. Но все добро пришлось оставить в одном из домов до того, как его схватили жители деревни. К этому разговору они вернулись позже, когда заледеневший Леон, жутко недовольный поздно сказанной информацией, чуть оттаял. Короткий привал придал Луису сил и он вновь воскресил попытки наладить диалог с агентом. — Боже, янки, неужели тебя так тяготит мое общество, — Луис показательно придвинулся ближе, сверля прямым пытливым взглядом. Леон оторвался от созерцания револьвера и поднял голову. Неровно выдохнул, не отводя взгляд, пытаясь вложить в него все равнодушие. Получилось слишком эмоционально. Луис как-то довольно хмыкнул, сверкнув лезвием насмешливых глаз и, наконец, отвернулся. Леон испытал странное разочарование вперемешку с неудовлетворением. Но что-то внутри с надеждой шептало, что они все ещё связаны, и никуда испанец не денется. Неуместные мысли Леон поспешил прогнать полной концентрацией на изучении оружия. Делать это одной рукой было нелегко. В голове как наяву прозвучал запоздалый ответ: «Скорее наоборот» — А? Я не ослышался? — раздался изумлённый голос. Ослышался. Леон стиснул зубы, душа нарастающее разочарование в груди. Он это вслух произнес? Господи, да что с ним происходит в последнее время? Он пытался перевести тему, говорил что-то про напарников и доверие, про их совместные вылазки — конечно, привязанности не избежать, — про неудобство и заполненные под завязку мысли об одном только их положении. Слова стоили дёшево и несли лишь одну цель — переубедить. — Леон, — коротко позвал Луис, когда тот замолчал, — У тебя такие холодные руки, ты знал? Леон замер в недоумении, пытаясь осмыслить сказанное. Лицо напротив выражало лишь спокойствие и уверенность. Пока Леон бился над попыткой связать вопрос со сказанными им словами, в груди расцветало что-то теплое: впервые при исполнении миссии странное ощущение безопасности неспешно расползалось по всему телу. Будто наяву он почувствовал пронизывающий ветер, шевелящий деревья где-то наверху, покалывание в занемевших пальцах и странное движение в стороне от них. Пытливый взгляд чужих глаз твердо выдерживал контакт. Леону хотелось поежиться, передернуть плечами — хоть как-то остановить эту успешную попытку выпотрошенья собственной души. Губы чуть приоткрыты, растянуты. Щеки впалые с темной щетиной. Кожа смуглая и сухая. Волосы спутанные, вьющиеся. Глаза манящие и бессовестно влекущие. Леон чувствует лёгкое касание большого пальца с прошелестевшим «Позволь?» Палец невесомо оглаживают, чуть надавливая — и Леон чувствует оттенок похожего тепла, которое как молоко из пролитой крынки разливалось внутри. Цепь тихо звенит, когда Луис уже увереннее тянется ладонью. Все ещё неспешно и осторожно, но уже с какой-то надеждой. Пальцы перемещаются в ладонь Леона. Сначала прикладываются костяшками, пробуя на ощупь, после разжимаются из кулака. Ногти щекочат кожу. Агент опускает голову и следит со странным интересом за изящной игрой. Ему щекотно. Большой палец будто бы невзначай касается запястья с темнеющим отпечатком наручников, проводит по линии, подчёркивая и напоминая. Теплые пальцы обхватывают поперек чужие фаланги, сжимая, держат так несколько мгновений. Леон все ещё чувствует на себе жгучий взгляд и ему кажется, что ресницы дрожат слишком очевидно. Чужая ладонь перемещается чуть ниже — отдаленно слышны металлические звенья — и накрывает всю площадь с расположенными линиями жизни, сердца, ума. Теперь они держатся за руки, будто дети в паре. Должно ли чужое тепло приносить такое удовольствие? Чувствительность обострялась по мере оттаивания пальцев. Леон боялся вдохнуть, ведь, казалось, нарушится хрупкость этого странного момента и теплота, исходящая от кончиков пальцев станет не согревающей, а выжигающей. Зато Луис не боялся ничего. Пальцы внезапно расцепились, ладонь переместилась чуть ниже, задевая окольцовывающий руку наручник, и снова двинулась к чужим пальцам. В этот раз мягко встревая между ними. Чужие пальцы теплили кожу, медленно обволакивали ее. Они переплелись с пальцами Леона, сжав до боли тесно. Дотронулись кончиками до костяшек и замерли. Леон вздохнул недоуменно, скрывая мелкую дрожь. Волнение поднималось с низов, непонимание выливалось в ставшее привычным напряжение. Одновременно с этим тепло в груди мутировало, принимая все более извращённые формы. Узел продолжал сжиматься. Будто почувствовав его настроение, Луис неожиданно протянул вторую руку. Леон пару секунд глядел на нее недоуменно, на что испанец показушно вздохнул и с нескрываемым азартом сам потянулся к чужой руке. Леон сопротивлялся слабо, пребывая в странном заторможенном состоянии и совершенно не зная, что делать с мутировавшим нечто в груди. Луиса это мало волновало. — Невозможно холодный... — проговорил испанец, перебирая пальцы в руках. Он смотрел с таким трепетным вниманием, что, казалось, его интересовал каждый шрам, каждая мозоль, и трещина, и остро выпирающая кость, — Твои руки на ощупь... Грубые. — А какие они должны быть при такой работе? — странно низким голосом спросил Леон, не веря, что вообще смог заговорить. — Да, пожалуй, ты прав, — испанец мечтательно улыбнулся. И вдруг поднес свободную руку к губам. Леон ощутимо вздрогнул, с трудом удерживаясь от желания вырвать руку из чужого захвата. Луис будто бы ничего не заметил. Только усмехнулся в чужие пальцы и осторожно подул, обдавая волной теплого влажного воздуха. Сжал поперек ладонь, повернув так, чтобы она была наверху, подул снова. Пальцы второй руки, переплетённые и чуть занемевшие от сильного захвата, медленно разжались. Сильное покалывание знаменовало поток приливающей крови к кончикам. Другая рука чередовала равномерное сжатие и расслабление, все ещё пытаясь найти способ эффективнее согреть ладонь. Складка между бровями Леона разгладилась, ему хотелось закрыть глаза, сосредоточиться на ощущениях и хоть раз не думать об их положении, о его миссии и о сложных сплетениях чувств. Хотелось просто отдохнуть. И к этому побуждал оттенок безопасности, который почувствовал Леон будучи рядом с сомнительным испанцем. Противоречие собственных взглядов рождало конфликт. О котором тоже хотелось забыть хотя бы на мгновение. Леон перевел взгляд на сцепленные пальцы рук, окольцованных наручниками. Незаметно выдохнул. Сжал аккуратно и все ещё нерешительно. Подушечки пальцев почувствали чужие то ли сбитые, то ли стёртые в кровь костяшки, от которых шло живительное тепло. Пальцы Луиса не дрогнули — так и остались сжимать что до, что после этой взаимности. Внезапно Леон замер. Удивлённо поднял голову, неверяще смотря перед собой. Луис, прикрыв глаза, самозабвенно целовал внешнюю сторону его ладони, туда, куда только что осторожно дышал. Внутри все взорвалось ярким фейерверком, опаляя внутренности неконтролируемым огнем. Медленно, но верно затягивался узел смешанных чувств, давление нарастало. Леон задержал дыхание, то ли просто забыл, как вдохнуть снова. Электричество бьёт меж ребер, сердце заходится в бешеном скаче. Касание губ — обветренных, оттого шершавых, но все ещё мягких — долго преследует его. Леон вспоминает это, когда широким замахом бьёт этими поцелованными костяшками очередного заражённого. Бьёт, находясь плечом к плечу с Луисом. Слышит предупреждающих вскрик и сразу шагает обратно. Бои — это отдельная история. Если большинство опасных мест они обходили по тайным тропам, известным одному Луису, то при неизбежном столкновении начинался полный хаос. Леону приходилось себя сдерживать. Не уходить в сторону от летящего топора, ведь тогда лбом поймает лезвие Луис, дернутый по вине агента. Заходить за спину, либо разворачиваться только после оповещения испанца, чаще — коротким касанием. Стрелять исключительно одной рукой и вовсе забыть про существование второй. Заряжать дробовик в отвратительно неудобном положении. А чаще всего — кричать. Кричать о своих действиях, кричать о новых противниках, кричать, оповещая об опасности. И следить, следить, следить. За собой, за Луисом, за окнами, за лестницами... Безумная пляска со смертью. Ограниченность в движениях. Ошибка за ошибкой, сильнее надавливающая на спусковой крючок пистолета у виска. Заканчивающиеся патроны. Голос Луиса — всегда у левого уха, и свой собственный, сорванный, не похожий, растворяющийся в какофонии звуков. Вопли заражённых и рев бензопилы. Взрывы гранат один за другим. Кратковременная потеря слуха и потеря в пространстве. Казалось, он больше не откроет глаза, не поднимется с колен, не нажмёт на спуск. Не услышит его голос. А может, это последний? Еще один выстрел, и... Последний патрон или последний враг? Леон хрипло кричит почти в самое ухо «Назад». Женщина с бензопилой оказалась слишком близко, и если обычные патроны возьмут ее через полсотни выстрелов, то граната определенно должна добить. Луис за спиной, упрямо тянет руку, незаживающие синяки на запястье исходятся воплем боли. Леон вновь действует на автомате. Чека сорвана. Он не собирается поворачиваться, всаживая последние патроны в замахнувшуюся тварь. Это длится лишь секунду, до того момента, как победно гремит взрыв. Рывок. Плечо опаляет жаром. Луис повернул руку, превозмогая боль от давления металла, обхватил чужое запястье. Леон с трудом поднял израненное лицо, смотря сквозь щели приоткрытых глаз — пыль забивается и душит, где-то все ещё ревёт бензопила. Его тянут, но усилий одного недостаточно. И в глазах он читает такое отчаянное желание, такую мольбу, что просто не может бездушно проигнорировать ее. Закрывать Луиса от взрыва было очень безрассудным решением. Леон уверен, что заплатил за него сполна. Леон тянется вслед за чужой рукой, окончательно поднимаясь. Луис становится к нему, спина к спине, перебрасывая револьвер в скованную наручниками руку. Леон, проследив за его движениями, понимающе кивает. Морщась, он не без заминки повторяет комбинацию — теперь и в его руке оружие. Краем глаза он видит чужой кивок. Две руки поднимаются одновременно, наводя прицел на исходящуюся в гневе жительницу деревни. Два выстрела слились в один. Ровно в голову вошли обе пули, вынудив нападающую потерять равновесие и окончательно провалиться на первый этаж сквозь дыру, проделанную гранатой. Бензопила заходится в последнем хрипе. Они проверяют этажи и добивают раненных. Леон трет кровь с лица — рана на щеке долго не перестает кровоточить, хоть он уже и обработал большинство опасных мест. Рука Луиса дёргается в каком-то машинальном порыве, движение он не заканчивает. Только вздыхает тяжело и приваливается к стене рядом с Леоном. Неверяще поднимает брови, обводя свободной рукой поле боя. Казалось, будь у него обе руки, он с энтузиазмом хлопнул бы в ладоши. — Не могу поверить... Мы живы! И мы отбились! И даже не слишком выдохлись, правда? Леон, слышишь, ты спасёшь свою сеньориту! О боже, я настолько был уверен в своей смерти, что забыл это восхитительное ощущение, когда выживаешь в безнадежно жуткой передряге. Я стану верующим, когда выберусь отсюда. — Не давай обещаний, которых не выполнишь, — слабо усмехается Леон. Луис отражает усмешку. — Amigo, поздно меня об этом просить, поверь. Это просто... Чудо? Господи, ведь правда... Луис продолжал воодушевленно прославлять их победу. Леон хотел бы абстрагироваться, подумать о чем-то стороннем, но все мысли занимал испанец, восклицавший эмоционально сорванным до хрипоты голосом. Адреналин пропадает из крови слишком медленно — сердце все ещё стучит где-то в горле. Тянет табаком — Луис снова поджёг сигарету. Это не мешает ему ярко окрашивать слова мимикой и вырисовывать свободной рукой причудливые фигуры — жесты, плавные и завораживающие, Леон вновь цепляется за движения пальцев. Пропускает момент, когда его обнимают — неожиданно, но тепло, со странной долей искренности. Кажется, Луис благодарил его за спасение. Кажется, он снова что-то говорил про смерть. Кажется, что он совсем не допускал мыслей о подобном исходе. Луис утыкается носом в изгиб шеи — щетина колется, щекочет кожу. Леону вновь чудится невесомое касание губами. Неконтролируемые мурашки приятным скопом бегут по спине. Кажется, что он слышит чужое грохочущое сердце за решеткой ребер — от этого странно ведёт и дыхание привычно учащается. Леон чувствует теплую руку на поясе — и наклоняется тоже, зарываясь в чужие волосы. Он не сильно выше Луиса, и это позволяет спуститься чуть ниже, дотронуться кончиком носа верхушки уха, провести по всей длине и выдохнуть на мочку. Все это для того, чтобы осторожно отстраниться и увидеть в чужих глазах замешательство с живым азартом и тонущим смущением. — Янки, ты меня восхищаешь. С тобой можно флиртовать уверенно и неприкрыто: ты все сносишь где-то внутри, — делится Луис, улыбаясь как-то польщено. Леон удивлённо качает головой. — Не боишься, что моему терпению придет конец? — Нет, — улыбка смещается в сторону, — Я этого жду. Взгляд недоумения кажется фальшивым. Сигарета летит вниз, когда Леон стирает усмешку одним движением, приникнув к чужим губам. Свободная рука невольно тянется к волосам, пальцы путаются, но всё-таки находят затылок, прижимаясь, забирая чужое тепло. Губы расслабляются под его осторожным напором, Леон увереннее пробует на вкус со сдерживаемым желанием. Язык проходится по слизистой нижней губы, перемещается на сухую часть, обводит, смачивая. Табак чувствуется как-то отдаленно. Леон создаёт давление во рту, тянет чужую губу, проходясь по ней зубами. Теплый воздух от порывистого дыхания Луиса бьётся куда-то в скулу. Рука тянется вверх, ведомая чужим движением, цепь осторожно звенит. Леон распахивает глаза, ведь вторая свободная рука также обвила его подбородок, заставляя смотреть. Взгляд Луиса буквально выжигал, огненные всполохи проходились по внутренностям, но Леон был не в силах оторваться. Короткое движение губ, подчиняющие нотки в брошенном «Не сдерживайся». Леона прочли, как раскрытую книгу. Леона притянули к себе, вонзились в губы страстно, без остатка отдавая себя. Вкладывая в это слияние чрезмерно много смысла, от которого кружилась голова и подгибались ноги. Леон с силой подался вперёд, прижимая испанца к стене, запрокинул скованную руку над головой, блокируя. Тихое шипение донеслось до уха — Леон прекрасно его понимал: синяки на запястьях болели у обоих. В противовес этому чужие глаза смотрели бесстыдно, из-под приопущенных век, губы изогнулись в провокационной усмешке, только оголённые стиснутые зубы выдавали правду. Безоговорочная связь и обоюдное подчинение вносили щепотку безумства в мелькающие перед глазами картины. Леон не заставил себя долго ждать. Следующие поцелуи вышли рваными, грубыми, на которые ему отвечали с яростным желанием. Когда зубы смыкались на губе, глухой гортанный стон вырывался невольно и Леона плавило от этого вздоха, мужского и хриплого, казалось, Луис точно знает, куда надавить и чему уделить внимание, казалось, он доподлинно изучил янки вдоль и поперек. Неразумная мысль только подбросила угля в огонь, открытое пламя изливалось во все более дикие поцелуи. Чужие шершавые губы покалывали, играя с чувствительностью, пока не потрескались окончательно, привкус крови смешался с привкусом табака — уже ярким, горько вкусным. Луис позволил войти в рот языком, поддаваясь движениям Леона, продлевая их. Языки сплетаются в бешеном пошлом танце, тяжёлые вздохи все чаще срываются на стоны. Свободная рука испанца беспрестанно шарит по спине, оглаживая лопатки, ребра, ведя вдоль линии позвоночника и снова взлетая вверх. Леон пропустил момент, когда ладонь скользнула под одежду, переместилась на твердый пресс, обводя контуры. Металл колец, намеренно-случайно задевающих чувствительные зоны, напоминал металл наручников. Ладонь взметнулась выше, сжимая поочередно бусины, оттягивая, — наверное, не удобно делать это одной рукой. Леон захрипел в губы, сильнее сжимая руку над головой. Пальцы сами скользнули от запястья к фалангам и вновь переплелись, врезаясь глубже. Под одеждой пальцы испанца все ещё оглаживали, обводили ореолы, даря свое тепло и так разгоряченному телу. Стрелой мелькнула короткая мысль: Леон снова согрелся благодаря Луису. Внезапно последовал грубый толчок, буквально вбивающий чужое тело в стену. Луис громко застонал, откидывая голову назад. Ткань штанов и так натянута до предела, а дополнительная стимуляция, да ещё и такая неожиданная, сильно ударила по выдержке, пустив ток до кончиков пальцев. Последовал второй толчок — Луис примкнул к чужому лицу, выцеловывая уголки губ, щеки, скулы. Сбитое и невероятно тяжёлое дыхание Леона мазало ухо, принося Луису невозможное удовольствие от понимания того, что невинные поцелуи и яркая реакция на редкие толчки приводят янки в состояние крайнего возбуждения. Испанец оторвался на мгновение — глаза Леона опасно блестели, застиланные пеленой жара, — прожег очередным голодным взглядом и коснулся губами шеи. Леон чувствовал странное дежавю. Умело ведя дорожку поцелуев, испанец оставлял мокрый след на соленой от пота шее. Леон чуть склонил голову, щекоча волосами чужую скулу, на мгновение прикусил мочку и толкнулся ещё раз — не слишком сильно, но Луиса задело. Испанец зашипел, ногти впились в ребра, задранная рука напряглась от неожиданности, но не сдвинулась, будучи вбитой рукой агента, как гвоздем. Леон запоздало почувствовал раскрывающиеся губы на беззащитной шее. Миг — и они впились в плоть. Кожа оттягивалась давлением во рту, ее смаковали, обводя языком по захваченному периметру, кровь приливала к укусу. Низкое клокотание вырвалось из Леона: он примерно понимал, насколько видна будет метка и как долго она будет заживать... Понимал, но сделать уже ничего не мог. Слабая пульсация и лёгкое пощипывание говорили о прокушенной коже. Луис удовлетворённо оторвался, любуясь своим творением: яркое пятно расползалось высоко на шее, тонкая полоса крови неспешно двигалась к ключице, рядом исходилась биением сонная артерия. Леон не мог пошевелиться, замер, давая себя рассмотреть — уж слишком благоговейным был этот взгляд с разбившимся зрачком и затопленной радужкой. Поддаваясь секундному порыву, испанец прильнул к ране, но не зализывая, только пачкая обкусанные губы в крови, и вновь переместился к лицу, требуя поцелуй. Параллельно с этим пальцы свободной руки испанца переместились к ремню. Десяток секунд мучения с пряжкой — Луис высвобождает напряжённый орган. Со своими штанами он справляется гораздо быстрее. Испанец жмется ближе, отрываясь от стены, привычно задыхается в поцелуях и, наконец, получает долгожданный толчок, от которого сотрясается все тело, поддаваясь чужому сильному напору. Луис шепчет еле слышно: «Давай ты» — прямо в губы, при этом умудряется с толикой осмысленности следить за реакцией партнёра. Леон кивает, с задержкой и слишком резко. Выпутывает пальцы из чужих волос, плюет на руку и тянется вниз, соединяя вместе два твердых члена. Луис тихо смеется: Леон выглядит серьёзно сосредоточенным, лоб прорезает неглубокая вертикальная складка, он будто искренне удивлен тем, что делает. При этом умело размазывает большим пальцем смазку, смешивая с двух головок. Неспешно ведёт по всей длине, задерживаясь у оснований. Луис нетерпеливо толкается в кулак, царапая ногтями пресс. Леон сжимает зубы, скользит следом, чувствуя чужую влажную кожу. Ощущения непривычные, оттого острые, пробуждающие новую волну возбуждения, которая плещет по жилам с новой силой, и Леон уже не сдерживается. Прижимается лбом ко лбу Луиса, приоткрыв губы, дышит ртом прерывисто, под ритм быстрых движений своей руки. Луис сдавленно матерится, глядя, как легко скользит кулак янки по их членам, будто до этого делал это сотню раз. Он чувствует твердость и упругость чужого органа, а еле слышный хлюпающий звук пробуждает мысли, которым испанец не в силах противиться. Он начинает шептать пошлости, то щедро приправленные намеками и флиртом, то прямые, похабные. Голос играется интонациями, периодически звучит в полную силу, производя обильно сдобренные хрипом и полустонами словосочетания. Луис не слышит уже сам себя, только чувствует, как ускорился темп, как ожесточились движения. Кажется, он описывает все происходящее, давая советы, как дрочить себе и другу. На щеках у янки полыхает слабый румянец. Рука, пригвожденная к стене, вжимается в нее ещё больше, металл вгрызается в кожу, оставляя очередной отпечаток. Леон на секунду поднимает руку, чтобы снабдить дополнительной слюной, но Луис подаётся к ней, бесцеремонно проходится языком меж пальцев, оплетая, скользит вдоль по ладони, ловя исподлобья ошарашенный взгляд янки. Щекочет кончиком языка костяшки, посасывает сгибы фалангов, прикусывая совсем легко, оставляя невесомые следы зубов. Ведёт шершавыми губами, заглатывает пару пальцев, насаживаясь, перемещает их во рту. Выпускает изо рта, оставляя приличное количество тягучей слюны — тонкая нить оседает на подбородке. Трётся колкой щекой и сплевывает сам. Леон озадаченно возвращает руку на члены под ехидным взглядом испанца, возобновляя движение. Истерзанный выжженный узел жарко пульсирует внутри, приближаясь к развязке. Луис возобновляет стоны, под стать шумным вздохам янки. С каждой секундой выдержка тает, волны жара, бьющие от низа живота, грозятся достать до своего пика. Брови изгибаются в болезненном изломе под неотрывным взглядом Леона. Громкий вскрик — член подрагивает, пульсируя, и что-то влажное сочится к его основанию. Луис глубоко дышит, прикрыв глаза. Утыкается лбом в плечо, машинально скользит рукой вниз, на ощупь ласкает член вновь застывшего Леона. Агент мучительно хмурится — металл колец холодит тонкую кожу, вызывая странные, но не менее приятные ощущения. Пальцы обводят контуры мошонки, задевая уздечку, и вновь оказываются наверху. Луис снова пытается обхватить всю ширину члена, делает всего несколько движений, но Леону хватает. Он кончает тихо, со вздохом сквозь сомкнутые зубы и лёгкой дрожью по всему телу. Только тогда испанец лениво приоткрывает глаза, по инерции ведя пару раз от головки до основания, завороженно наблюдая, как смешанное семя влажно размазывается по всей длине. — Кажется нам надо поговорить, — с придыханием заявляет Луис, отстраняясь с усталой, но счастливой улыбкой. — Кажется да, — соглашается Леон, оставляя короткий невесомый поцелуй на чужом лбу.