А я, тонущий в иле, молча смотрел вокруг

      Лань Сичэнь неуверенно трогал уголок губ, словно проверяя, осталась ли там ровная мягкая улыбка — та, что сроднилась с его лицом, как личинка, пожирающая кость. Она растянула ему мышцы и жилы в деревянном выражении, но раньше так было проще, правильнее: Цзэу-цзюнь ведь подобен спустившемуся с небес небожителю, для Цзэу-цзюня ведь нет сорной травы, в светлых глазах Цзэу-цзюня все — равны. Без исключений. Всё мирское разбивалось об его отрешённую улыбку, ведь любые проблемы сменяли друг друга, как опавшие сгнившие листья уступали место новым — совсем иным, свежим. Ничто не должно было влиять на его сердце сильнее колыханий ивы на безучастной глади озера.       У Цзэу-цзюня не было слабостей, он не ел ни мягкого, ни твёрдого: лаской его невозможно подкупить, потому что жажда не снедала его душу, угрозой его невозможно испугать, потому что ничтожное множество вещей имело для него большую ценность, чем треснутые финики.       Цзэу-цзюнь остался в Облачных глубинах, а, может, ещё в храме Гуаньинь (воспоминание всё ещё оседает горечью аконита), вместе со всем остальным — ошарашенными взглядами, раздражением дяди, отчаянием брата, линиями облаков на налобной ленте.       Лань Сичэнь редко смотрел на своё отражение и всё чаще с отрешением замечал, что всё больше похож на брата. Улыбка, лишённая слепого стремления ловить красоту даже в уродстве, стала походить на гримасу, и он перестал трогать уголки губ. Лань Сичэнь обдавал пиалы кипятком, заливал чаем и протягивал человеку рядом со спокойным (а хотелось — сдавленным):       — Я добавил в этот раз чабрец. А-… — неуклюжая запинка, стеснённая, как вдох без выдоха. Разве имел право он, убийца, использовать это «А-Яо»? Губы Лань Сичэня немели каждый раз, когда приходилось думать о подходящем обращении. Молчание между ними сейчас было тяжёлым, как камень-монолит весом в десять тысяч цзуней, не таким, как раньше — как те трепетные, как крылья цикады, паузы, — но слова были хуже — они скрывали такой холодный ветер, что не спасёт ни медная грелка шоулу с тлеющими углями, ни плошка с горячим вином. — Пожалуйста, мои навыки всё ещё не сравнятся с чайным мастером Ланьлина, но тебе стоит попробовать.       Лань Сичэнь уже пытался. Заваривал жасмин, но это принесло забродившую боль воспоминаний обоим, заваривал бай мудань , но тот оказался слишком холодным для часто зябнувшего после возвращения из мёртвых А-Яо. Лань Сичэнь знал, как А-Яо любил чай, он хотел вернуть ему его надежду и повод двигаться вперёд, но, быть может, и А-Яо не хотел задыхаться от могильного равнодушия Шоюэ, пронзившего его грудь рукой единственного дорогого человека — он верил, что это так, выражения лиц мертвецов не могут т а к лгать.       Просто Лань Сичэнь очень долго спал в своём сладком идеальном сне, а, проснувшись спустя десятилетия, увидел, сколько цветов было переломано за ночь.       Он был бесконечно виноват перед дагэ, что допустил его смерть. Он был бесконечно виноват перед А-Яо, что допустил смерть дагэ, смерти остальных — ведь это ему, Лань Сичэню, было удобно не замечать терзающих его демонов. Видеть только светлое: улыбки, снимающие с самых признанных красавиц румяна и тушь, взгляды, сокрушающие целые города (по крайней мере, медные стены и железные валы одного глупого Цзэу-цзюня точно), глубокие, как океан, стойкость и силу духа, высокую, как горы, целеустремленность; верить, что мерзкие слухи — ложь, не потому что сплетни были высечены на Стене Послушания запретом, а потому что так велело сердце, было приятно. Пока Лань Сичэнь плыл на убаюкивающих волнах собственного самообмана, один из дорогих ему людей тонул в собственной тьме из изрубцованных обид, боли и ненависти. А Лань Сичэнь предпочёл замечать только его огромные способности (казалось, что в этой неизменной сдержанной улыбке скрывалась мощь умения вызывать ветер и тучи), упуская всю затаённую боль и пустившую корни подозрительность. Поставленный на поле смерти, А-Яо вынужден был сражаться за жизнь.       Просто потому что никто не увидел. Никто не протянул руку. Чего стоили его праведность и правила, если он не смог спасти того, кто больше всего нуждался в его помощи?       Лань Сичэнь — не Паньгуан, не божественный судья, раздающий воздаяния сообразно деяниям. Он всего лишь человек — людям свойственно испытывать досаду и гнев, когда их предают. Ему хотелось ссудить ту боль, что причинил ему А-Яо своей ложью, и он вернул её в убийственной бесстрастности Шоюэ. Это открыло ему глаза — впервые за долгое время Лань Сичэнь смог взглянуть на этот мир по-настоящему и едва не ослеп, как будто чувствительная сетчатка не была готова встретиться с тем, что его окружало всё это время. Он увидел так ясно чужие подковёрные игры и мотивы, насмешки, жадный блеск ждущих чужого падения глаз…       …И решил, что лучше будет сожалеть о сохранении одной жизни, чем отдаст её на растерзание сотни других, потому что это п р а в и л ь н о. Потому что Цзэу-цзюнь должен ратовать за справедливость.       Лань Сичэнь грел холодные — не от погоды — дрожащие пальцы, обнимая ими пиалу остывающего чая, смотрел на безучастное лицо А-Яо и думал, как не сдурел тогда от собственной смелости — откуда только ей взяться?! Как ему только хватило дерзости решать за них обоих, выбрав одно единственное направление, перечеркнутое тоской? Эгоизм — это не черта Ланей. Эгоизм — это не черта недосягаемых Цзэу-цзюней. Эгоизм — это…это Лань Сичэня с клеймом «ещё более безнадёжный, чем твой отец!» от дяди.

«Эргэ, умри вместе со мной»

«Нет, ты, А-Яо, живи вместе со мной»

      Лань Сичэнь всегда думал, что способность сердец их семьи выбирать нужного человека, пренебрегая любыми препятствиями («укрепление положения», «наращивание духовных сил», «здравый смысл, в конце концов!») — это дар. Дарующий надежду, силы в трудную минуту и тёплое ощущение ожидания чего-то важного, когда смотришь в одиночестве на цветение персика.       Лань Сичэнь смотрел, насколько недосягаемо далёким стал А-Яо, несмотря на то, что они были заперты друг с другом в одном помещении, когда раньше были нежно близки на расстоянии тысячи ли, и думал, что нет, это всё-таки не дар. Это проклятие. «Прекрати обманывать себя — недостаточно ли правил ко произошло, чтобы ты прозрел, глупый слепой невежда?»       Лань Сичэнь смотрел и чувствовал, как из тьмы дыры — тоже в груди, тоже от Шоюэ, но не т а к — подступало что-то липкое, сковывающее, имеющее над ним полную власть. На него накатывал ужас — медленно и неотвратимо, как прилив, сжирающий береговую линию и выплёвывающий опустошённую отмель. Это был тихий ужас — сродни тому, что испытывают маленькие дети, оставшись запертыми наедине лишь в компании своих страхов. Упоение от несвойственного ему почти бунтарского поступка прошло, как и все чувства — зыбкие и непостоянные, будто поникшие в слезах ветви ивы, что утром высушит ветер. Остались лишь обсидиановые зеницы тьмы, сросшиеся с его нутром.       Пути назад не было — все прямые дороги и бревенчатые мосты сожжены. Муравей погубил огромную дамбу. Мир Лань Сэченя разрушился. Он собирал его по крупицам. Как и пытался собрать А-Яо обратно — лоскут к лоскуту, с его обидами, достоинствами, любовью к музыке, растениям и ляньсиню. Но он — именно он, не Не Хуайсан, не все эти прославленные заклинатели, возбуждённо ждавшие низвержения — убил этого А-Яо. Стоило чаще напоминать себе об этом.       Лань Сичэнь подавил тяжёлый вздох, на который у него не было права, и потянулся забрать остывшие нетронутые пиалы. Его остановило тихое, как бессмысленный стук в вечно запертую дверь:       — Эргэ?       — Не называй меня так, — «не называй меня так, потому что ты убил дагэ. Не называй меня так, потому что я убил тебя». Получилось резче, чем хотелось, но весь Лань Сичэнь все дни их заточения — натянутая, готовая порваться струна гуциня. А, может, он был в таком состоянии ещё раньше. Вся жизнь до — как в туманной дымке.       Лань Сичэнь думал, что созерцает облака, но оказалось, что он всё время был на непроглядном дне глубже диюя, а то, что ему привиделось умиротворяющим туманом на склонах гор, было всего лишь зыбкой обманчивой дымкой. Он учился жить заново. И в этой новой жизни А-Яо, наконец, ему ответил — сколько истлело палочек благовоний?       Лань Сичэнь смотрел на замолчавшего А-Яо и думал, что видит его впервые. Это всё тот же мягкий контур лица, лисий острый нос, миндалевидные глубокие глаза, но обида, пролегшая между ними, недосказанность, смерть — всё сделало их чужими. Стёрло те двадцать лет — словно снегом запорошило землю. Внешне — вместе, сердцами — врозь.       Но Лань Сичэнь сам выторговал им этот шанс. Он поднялся и неловко кашлянул, склоняясь перед А-Яо в уважительном церемонном поклоне, который ранее мог отвесить разве что отцу или Небу:       — Имя этого скромного человека — Лань Хуань. Я оказался заперт здесь, потому что был слеп и глуп всю свою жизнь, как император Вэнь-ди, пригласивший мудреца не для беседы о народе, а о духах, и не смог помочь тому, кто был мне дорог… — Лань Сичэнь едва не запнулся, что неумолимо бы не дало завершить эту нелепую затею, о которой он практически сразу пожалел, пока не случилось это — тихий шорох тканей, одно движение и…уцелевшая единственная кисть А-Яо, что остановила его поклон. До зуда на кончиках пальцев.       Лань Сичэнь осмелился поднять веки и взглянуть в лицо А-Яо. В глубоких блестящих глазах — нечитаемое выражение, практически можно услышать щёлк-щёлк, привычное продумывание ходов на доске для вэйци, где нет значения, чёрные или белые. Лань Сичэнь практически сглотнул горчащую тоску, но…       — Моё имя — Мэн Яо. Кажется, я оказался здесь, потому что единственное, что умел — это предавать, и даже посмел причинить боль единственному человеку, чей хрупкий и прекрасный мир я хотел хранить до последнего вздоха. Почему-то этот человек решил, что такой, как я, достоин второго шанса, — он будто тоскливо вздохнул, всё ещё не убирая тонкие пальцы со сложенных рук. Пальцы дрожали — холодно. Не отдавая себе отчёта, не обращая внимания, что трижды семь — двадцать один, Лань Сичэнь накрыл ладонь своими, пытаясь согреть. Не поднимаясь выше запястий, потому что — слишком интимно, особенно для незнакомцев. Без золота юаньлиншаня и своей чёрной шапочки А-Яо выглядел обманчиво хрупким и уязвимым, но Лань Сичэню на своем опыте удалось убедиться, сколько силы в этом теле и сколько — в этом человеке. — Чабрец заварен весьма недурно.       Лань Сичэнь сам испугался тому, как быстро спохватился, только заслышав эти слова, но ему не дали заварить новый чай. Тогда он, словно в раздумьях, произнёс:       — Целители долгое время ссылались на Нэй цзин и говорили, что причина моего неисправимого недуга кроется в нарушении гармонии Ян и Инь, повлиявшем на равновесие Ци, и что все беды — из семи чувств и шести страстей. Достаточно будет уйти в уединенную медитацию, пропить отвар из женьшеня и не забывать о практике цигуна. Почему-то мне кажется, что мне пытались выдать молоток за иголку.       — Хуань-гэ действительно пытались обмануть шарлатаны, слишком заботящиеся о своём статусе лекарей.       Лань Сичэнь увидел почти забытые в этом беспросветном, растянутом на целую вечность, кошмаре ямочки и понял… что пропал.       Опять.