голубичный пирог

чанбин глубоко втягивает воздух в легкие прямо с порога, подавляет желание закашляться: в теплой густоте привычно висит корица с яблоками, в ненормальном количестве заполонившая кухню, чужие жасминовые духи, и, почему-то, осколки жженого сахара. осколки крошечные, едва ли значимые, но все равно меняют мировосприятие, слегка переворачивают его ровно на один оборот и еще чуть влево — в сторону кухни, конечно, но чанбин позволяет себе проигнорировать это безобразие, он не собирается менять свои вечерние послерабочие ритуалы (спросить минхо, как дела, поцеловать, и обнимать несколько минут/часов/лет) только потому, что воздух какой-то не такой. он лениво стаскивает сумку-почтальонку, вышитую цветами и какими-то неясными символами, прямо на пол, находит теплые тапочки и оставляет на старомодной вешалке пальто, вдыхает еще немного глубже. в квартире тихо, так что он думает, можно изменить своим ритуалам на крошечный поворот влево, чтобы увериться, что сахар не горит прямо сейчас вместе с плитой и чем-нибудь еще, грустно смотрит в темнеющий дверной проем, из которого тянет жасмином, и уходит в кухню. виновник апокалипсиса смотрит на него прямо со стола: переплетение полосок теста, прячущее от мира что-то густое и персиково-рыжее, какое-то чужое, но все еще манящее; поверх полосок — два неровных, но старательно вылепленных цветка вместо глаз. чудовище нетронутое и выглядит опаснее, чем что-либо, ранее чанбину встречавшееся, так что он отводит взгляд, чтобы ненароком не превратиться в мрамор. осколки жженого сахара находятся на дверце духовки и наверняка прячутся еще и внутри, но они все такие же крошечные и незначительные как и рассыпанная мука, оставшееся на столе сливочное масло и стакан с разбитым в нем вместе со скорлупой яйцом. посреди всего этого утопающим рыцарем спасает самого себя блюдце с голубичным пирогом диаметром с чью-то маленькую ладонь. чанбин обнимает себя и чувствует, как его губы расплываются в мягкой счастливой улыбке, пока он не чувствует снова стоящий в квартире запах. он думает, стоит ли все прибрать или сразу пойти в гостиную, и не замечает, как секунды теряются вместе с возможностью сделать и то и другое. из гостиной слышится недовольный стон, и сахар вместе с мукой и всем остальным остаются на произвол судьбы. он не заходит сразу, дает глазам привыкнуть, чтобы не пришлось включать свет или открывать тяжелые шторы. слушает, как в темноте возятся, пока не различает очертания руки, выглядывающей из-за подлокотника и пытающейся что-то наощупь найти. чанбин протягивает свою ладонь, позволяет чужим пальцам замереть на ней, чувствует, что оба не дышат несколько ошеломленных секунд. — бини? — я, котенок. — ты зачем пришел? — я здесь живу? он обходит диван и садится рядом на корточках, оказываясь на одном уровне с минхо, пытающимся перевернуться на бок как можно удобнее. протягивает ладонь и оставляет ее на щеке, ведет пальцами, чтобы почувствовать легкую соленую стянутость кожи. минхо улыбается, льнет ближе, прикрывая глаза и порхая ресницами над высокими бело-жасминовыми скулами. — устал? минхо не отвечает, только вдруг распахивает глаза, тут же отводя взгляд, и прикусывает израненную нижнюю губу. слышится тихое, невозможно хриплое «нет», и его ресницы начинают блестеть в темноте крупными каплями. чанбин думает, что его одежда и волосы наверняка отвратительно пропахли кофе, но минхо не ворчит, когда он ложится рядом и прижимает его к себе, позволяя спрятаться в рабочей футболке. он просыпается почти сразу после минхо, смотрит на напряженную спину и взлохмаченный затылок и садится, чтобы осторожно подползти сзади, мягко притянуть к себе за талию и уложить голову где-то между лопаток. — я тебя люблю, ты знаешь? минхо не отвечает. они оба знают, что да, любит, да, знает, но не верит, хотя очень сильно старается. он откидывается на чужую грудь, водит пальцами по кистям, едва касаясь, и поворачивается, утыкаясь носом в шею. чанбин чувствует, что он улыбается, и спокойно выдыхает. — я понятия не имею, куда нам девать персиковый пирог. — можем пригласить чана? он приезжает завтра. — да? — угу. — так я, выходит, почувствовал. — выходит, так. — а голубичный? — я возьму его завтра на работу. минхо отлипает от него, смотрит настолько осуждающе, насколько может, с раздраженными после сна и слез глазами. опускает голову, смиряясь, но чанбин тут же притягивает его к себе снова, рассыпая лепестками жасмина мягкие поцелуи по лицу со следами от подушки. — или я возьму выходной и мы проведем весь день в кровати или на кухне или где захочешь? — я не убрался в кухне, потому что расплакался, снова думая, что между нами ничего нет. в смысле… ты знаешь. — я знаю. я люблю тебя. чанбин прижимает его еще ближе к себе, легко покачиваясь, пока не чувствует, как чужое тело расслабляется. они вместе с первого курса университета, в который только они двое из всей компании и не пошли. технически, они вместе еще со старшей школы, когда целовались, потому что интересно, сладко и приятно, и не хотели думать ни о чем другом. официально — с того дня, когда минхо рыдал перед ним, рассказывая, как его голова, говорящая про его пустоту и одиночество, побеждает все чаще, а чанбин поцеловал его, крепко и отчаянно, не так как в старшей школе, и твердо пообещал, что любит. помогло слабо — минхо временами все еще казалось, что связь у них односторонняя, но у чанбина в лексиконе за пять лет так и не появилось слово «сдаваться», и любить он стал только сильнее. — хочешь еще отдохнуть? он ведет пальцами по выглядывающим из-за гипса зеленым, розовым и голубым цветкам жасмина, неровной цепочкой тянущимся по всей ноге. когда минхо в последний раз сняли гипс, мелких шрамов и звездочек было так много, что он рыдал в ванной, говоря, что больше никогда не покажется перед чанбином без брюк. тот потом цветными гелевыми ручками осторожно выводил на самых крупных из них цветы и мелкие завитки, превратившиеся теперь в татуировки. — угу. нога болит. — тогда все завтра. пойдем. он поднимается, подхватывает минхо на руки, чтобы отнести в спальню. иногда ему кажется, что если минхо сломает в ближайшее время ногу снова, он поверит в то, что вселенная старшего очень сильно не любит, и тогда им придется подраться на мечах. чанбин обязательно победит, потому что у него будет голубичный пирог и зеленые, розовые и голубые цветы жасмина на запястье. когда они целуются, прежде чем заснуть, он чувствует корицу с яблокам, присыпанные осколками жженого сахара и думает, что ему очень даже комфортно в мире, чуть повернутом влево, потому что самое главное, что есть в этом мире, сопит под боком и тоже не знает слова «сдаваться».