Блеклое настоящее

–Отдельная от основной линии ветвь. Дополнительное повествование о Рэйзоре, его, пока неозвученной любви к Беннету, и плоские утехи. !TW! Описание 18+ утех. Туманное, неописуемое чувство разливалось по телу со скоростью самого света. Затмевало собой все возможное, заставляя заострить острие внимания дурного мозга и тела только на нем Было оно схожим на дискомфорт. Тянуло где-то в области серце, щемило до боли. Спускалось, прыгая по органам к животу, тяжелило. Вот только, то было не всегда, лишь когда рядом был он. Именно тот, кто восходил на замену солнцу всеясному. Затмевал его своим светом природним, даным с рождения самого. Озарял все самые серые, угнетающие разум что только возможны. И в самые туманные, покрытые слоем дождя, грусти и мрака, ужасающие спокойствием да мертвецкой тишей на, ранее галасливых, базарных улицах, деньки. Когда на небе виднелись сплошные, тёмные, даже черноватые, как чудаковатая, извивистая листва, переливщаяся сотнями мутных оттенков, в Тёмном Эльфийском лесу. Лишь он мог помочь тяжким внутренним болям и тяготам. Когда сие уж больно сильно засасывали владельца внутрь бездонной тьмы прошлого, неминуемого, и самого сокровенного, сооруженного на боли и костях. А ведь белокурое чудо даже не осознавал своей, такой желанной и приятной, помощи. Тот всего-то болтал, рассказывал, советовал, и просто был рядом. Этого было предостаточно, чтобы все создания преисподней, иными молвами черты, бесы да проклатые дьяволята снисходили обратно в свои вечные оковы боли. Каждая, очередная, можно сказать, даже регулярная, зацикленная встреча была дарованием чего-то всевышнего. Давала благоговенное облегчение тела браного, одновременно и задушивая неведомыми ранее грузами на плечах. Все больше новых странностей давали контраст меж двумя гранями. Божественным опустошением от грехов, и все большим количевством их же, только другого, более потаёмного рода. В самом деле, Рэйзор склонялся больше к первому. Все те дарования и ощущения были схожи с возвышением тела родного, дарования его Господу. Приближали окаянную душу к его святым, белесым рукам, что так и питают землю грязную своим святым ликом. Будто тому было важно благо народа сего. В самом же деле, казалось обратное. Абстрактное понятие Божественного, всего лишь бредовое оправдание всевозможных странностей их дряхлого мирка. Одно лишь сущевствование сущевства, с могущевством сроди Всевышнего ставит под вопрос великое множевство, уже бытовых, таких обыденных для каждого несчастного вещей. Сотни на земле иуродьевой страдали, моля о пощаде, помощи, да хоть знаку что о них заботится хоть одна живая сущность. И что с того? Тот кого все возносят не помог ни разу такому как он. Ожидаемо, конечно, таких же людишек, и подобных, великое множевство. Ни десятки, ни сотни, и даже не тысячи. Миллионы, но, ведь с многочисленных молвий, для святешего это всего-лишь крупица. С чего же тому, откровенно, плевать, на бедных земных. Ответ до боли и жути прост, какая может быть помощь проимходящему из преисподней. Тому, кто повидал ад, и всю жизнь будет обязан продолжать наблюдать за ним, где бы он ни был. Как ни старайся, та жизнь, что прошлая, что настающая будет всегда в одном и том же цикле боли, крови, отвращения, и, конечно, устращающей реальности. Она приподносила лишь тьму. Только вот, его бытие решило поиграть, подкидывая что-то за пределами понимания. Тот, кто должен был уйти после первой солнечной встречи – остался. Не боясь ничего на своём пути. Освещал себе путь всевозможными деяниями, подавая себе самому руку, выбераясь ото всюду. Помогал как себе, так и люду простому. Настоящий луч света святейшего. Такого, что излучал сам всевышний. И находиться рядом с таким, вне всех боязьней с опасениями, было до боли хорошо. Не видя ничего, хотелось большего. Ему, ровным счётом, никогда не было так, как в те мимолетные дни встреч с безмерной красоты ликом. Его внешность как с другой, более идеальной, возвышенной бесчисленным количевством Божков планеты, или, даже, целой вселенной. Рэйзор всегда был расслаблен в присутствии белокурого. Посточнно принимал все, впитывая как морская губка в себя, что бы то ни было, и какого характера. Даже не было разницы откуда оно поступало. Будь то что-то с вне, или наоборот, изнутри, было одинаковым. Никогда не сменяло свой, притворно-добрый характер. Как продстраиваясь под внешнюю доброту и ласку. Рэйзору порой кажется, что однажны его неистовая жажда и желание будут слишком сильны. Постоянно впитывая все новые, и новые порции чудного щастя, вскружает даже головушку плутную. Тысячи бренных слов не описывают бурю эмоций, что происходят в моменте у бедовой головушки. Особенный, резкий взрыв может происходить довольно редко, но бывало что бы запомниться. При встрече, особенно начинает тянуть где-то в порочном месте. Видя момент, некого, невозможного ранее, обожания, тело невольно реагирует странно. Никогда не понимал парень многих своих чувств. В сие моменты встреч голова совсем идёт своим десятым кругом, не давая сосредоточиться ни на чем, кроме организма грязного, воздыхаюшего. Все те желания берут род и развиваются всего-лишь после одной шаловливой мыслишки, что зародилась случайно, где-то на подкорке, медленно приобретая форму тумана для вскипающего мозга, и чего-то ещё, более интимного. Долгое время он не мог признать истинную природу исходящего чувства, что навивало порочные странности, и без того непонятному, огранизму. В дни особых странностей он старается не задерживаться долго с особью, и, по совместительству источним сих чувств. Он осознает что может задеть бедную, слишком хрупкую душенку и разум такого же несчастного по жизни дитя как и он. Но, быть честным, осознавать все содеянное хочеться только на следующий день. Или дни, не столь важно внимания, лишь бы не сию секунду или час. В другие же дни, всё было так же. Исключая неистовую жажду чего-то большего. Но все затмивала собой боязнь. Чего именно, он и сам не знал, банально не понимал, и врядли поймет. Страшно признавать свои странности, очередную отчужденность од мира сего, и остальных. Неизвестно какая по счету особенность гребанного странного, отдаленного ото всех своими ненормальными наклонностями. Животных страх всегда был его опорой. Только с помощью регулярного цепенения тела, минутной дрожи даже в самые жаркие ночи на улице, при встрече с диким скотом и людьми не менее ужасающего похождения, а в особенности обвивающая их аура неистово страшили, отпугивая и заставляя бежать дальше. Возможно, во всем была замешано и желание жить. Но зачастую оно отходило куда-то на второй план. С годами, те ощущения позабылись. На замену пришла уверенность в себе и своих возможностях. Он всегда знал как и что делать именно здесь и сейчас, когда все знали его, и его особа, занала, конечно же всех. Кроме его, особенного. Верно, старое вернулось, позабытое накрыло с новой силой, но опять таки, было другим. Осознание ощутимого страха было скоплено вокруг предмета обожания, обвивая аурой, коя выделяла великие границы дозволенного да запрещенного. Второго было в разы больше. Телу не нравилось, а мозг осознавал всю полезность, пусть было и из-за дымки желания. В этот раз не хотелось попросту спугнуть. Боязнь охватывала так же и его тело с головой окуная в прохладу жестокой реальности. Страшно было потерять единственное, что даровало сущевственное осветление его дурной персоне. Хотелось быть всегда рядом,полностью очиститься, но было все боязнее спугнуть. Ещё большее желание было рассказать обо всем что его переполняет. Просто спросить, узнать, вдруг белокурый знает ответ. Вдруг тот, кто дарует трепет и странное щемление сердца. Чувствует те же странные, наполненные непонятным, чуждым ощущением некой привязанности. Местами резко переходящей в жуткую ревность, что закрывает и перебивает собой все прочее, что без конца бьёт в голову изнутри. Нельзя сказать, что та буря эмоций, что вызвана была всего одним, уж слишком миловидным эльфом, всегда сопровождала с собой за руку негативные эмоции. Все они были по своему особенными, уникальными, местами даже, уж слишком сильно переходящими за грань. Одно из таких он ощутил совсем недавно на своей исполосованной прошлым, больно бледной и грубой, в прямом смысле слова – шкуре. День, казалось бы, длился целую вечность, словно бесконечная, всепоглощающая бездна. Ощущение, что та снизошла откуда-то с небес, иль наоборот, из самих грубин преисподней, что и род самого бармена. Тьма впитывала в себя радугу и бурю эмоций бедового окружения в таверне. Превращала всех в однородную, иногда с комками, массу серого нечта, которое бесило и раздражало одним своим сущевствованием на свете белом. Стоит уточнить, что тогда даже утро тифлинга послало прямым текстом нахуй, вынуждая того попрощаться с приподнятым настроением, падением с довольно высокой кровати, лицом на деревянный, старый, твёрдый и скрепучий пол. От больного, и не очень то и плавного падения, не спасло и одеяло. Кое, к слову, удачно полетело вслед за владельцем, и тепло накрыло собой лежащее, постанывающие от боли в носу и лбу тельце. Ужасный скрежет пола сопровождал каждую попытку подняться с холодной поверхности. Сонный Рэйзор отчаянно вел борьбу с гравитацией на протяжении пяти минут, пока окончательно не сдался, подняв руку за мягкой подушкой, скинув ту на пол за собой, и подложив под больною макушку, вновь провалился в царство Морфея, что так безжалостно выкинуло его в прошлый раз. Второй подъем был ближе к полудню. Тяжелое, и будто налитое свинцом тело не поддавалось некоторое время. Оголенные участки тела оказались практически приклеены к не самому гладкому дереву. И, конечно, после тяжкого расставания с ненавистным полом, на коже остались мимолетные, слишком яркие красные следы. Один черт знает за какие такие грехи, ещё с младенчества демон был одарен слишком большой чуствительностью ко всему внешнему. Вторая половина дня, после открытия проходила стабильно одинаково с всеми прошлыми, насколько можно было её назвать таковой. Не считая утра, медленно плывущие друг за другом сутки были слишком схожи друг на друга. Бесконечно повторялись, не учитывая самых незаметных деталей. Каждый новый двадцати четырёх часовой цикл можно было назвать всеми знаменитый в узких краях – "День Сурка". И каждый из них обрамляла скука да тоска. Пока в поле зрения не появлялся особенная белокурая эльфийская макушка. Были у того чудные, горящие зеленые как листва на только затветевшем по наступлению весенней поры деревце. Ох, а эти милые, немножечко пухлые щеки. Единственное что твердо стоит в голове при их виде – немного помять и зацеловать мимолотными прикосновениями суховатых, обкусанных губ. К слову о них, у белокурого были неимоверно манящие, пухлые, красноватые губки. Один их вид заставлял сердце трепетать, и вызывал странные мысли появляться бесконечным круговоротом в дурной головушке. Постоянные фантазии были не исключением. К молвию о тех. Они были самым настоящим кошмаром на яву, что долгое время после знакомства с будущим объектом обожания не давали покоя владельцу. Смущение без явной на то внешней причины крылись в запудренном странной ни то дымкой, ни то пеленой пред мозгом. Каждый Дьявол раз появлялось странное тянущее чувство внизу, под желудком, и ниже-ниже. Срамную зону время от времени обдавало жаром сравнимым с самой преисподней. Это было, по истину страшно-странно интересным откритием и познанием чего-то до жути нового в своем собственном теле, с которым, казалось, бармен был знаком всю жизнь. Изучил вдоль и поперек. Каждый изьян и шрам был записан в отдельной полочке, или же извилине в черепной коробке. Плотно выжжен в памяти каждый момент самоиследований. Всё то было ради познания своих слабостей. Зон, которые могли подвести в любой момент. Выйти из строя и боевой готовности в случае нападения в бегах. Посему же новое, казалось бы, невозможное открытие так потресло его. Разум был переполнен всевозможными теориями существания столь странной функции организма. Тифлинг и догадаться не мог, с какой-такой магической, телу надобна столь лишняя функция. Ослабляющая весь организм в целом, делая чуствительным и без того чуственные укромные местечка. Через некоторое время любопытство всё де взяло верх над протестующим, ранее здравым и светлым разумом. Поведя хозяина в активную фазу исследования в целях познания чего-то. Такого, что ранее было не постежимо, оказывается, вполне ограниченным познаниям демона. Конечно, долгое время он мялся, боролся сам с собой, но в определенный момент ему просто надоело терпеть. Он, точнее его здоровый разум остался один на один в неровной битве с животными желаниями и инстинктами, что так и рвались наружу, как дикие волки желающие познать ближе их ночной свет. Начиналось все до дрожи невинно, в рамках осознания происходящего. В очередной раз встреча с миловидным бардом, который, казалось, выглядел ещё более взбудораживающим чем обычно. Правда, как на зло всея эксперименту, лучик солнца пришёл под самое начало, уже тяжелого, рабочего дня. День обязывался быть мало того что долгим, так ещё и нестерпимым в плане бесцеремонно гигантского количества желаний залучить малыша эльфика с собой. Сделать того частью своей маленькой "шалости" – именно так само подсознание всё наровилось назвать грядущее. Сказать честно, в те злополучные часы, всё вылетало с рук к чертям, прямиком в ад. Чудом не разбиваясь в дребезги, как доверие у некоторых посетителей к трезвости бармена, с дрожащими, как у заедлого-завсегдатая пьяницы в таверне. Благо сам Божий одуванчик не смелился подойти к Рэйзору. Одновременно печельная, но и такая радостная новость. Больно уж неадекватные реакции у бедового организма на Беннета, что страшно порой и в мыслях пудренных закинуться, что же станет при небольшом, уютном разговоре, какими те были всегда. Почти всегда. И вот, последние мгновенья, превращаються в бесконечный поток воды в голове, что и так была наполнена мыслями и фантазиями о грядущем исследовании. Бармен быстро выпровождает всех и вся с таверны, вроде как даже замечая знакомую синюю макушку вместе с белокурым малышом, поспешно вылетающие на выход вместе с остальными. Несколько особенных пьянчуг Тифлингу приходиться выметать из Дженоха в прямом смысле, тыкаясь колючими прутьями сена веника прямиком в лица людоподобным, а не самом трезвеннеческом положении ума. Кряхтя и бормоча себе под нос проклятия, те всё же сметались с помещения, принимая вполне здравое решение не злить действующего зама владельца любимого места для попоек. В нетерпеливом темпе Демон закрывает стонущие старостью дверцы на громосткий ключ, зашторивает все окна и щели. Мчится по таким же скрипящим ступенькам на последний этаж, прямиком к своему месту обитания. Станное, взявшееся из ниоткуда чувство интереса и авантюримзма въедаеться в голову, заставляя поддрагивать нервные окончания ног и рук. Глаза будто светятся нездоровым аловатым оттенком. Первым шагом идёт скидывание с себя всех одеяний, вплоть до нижнего белья. Всё ещё отвратно смотреть на самого себя без лишних слоев шёлка, слишком уж там много всего не нужного для лишних очей. Слишком уродливо, не правильно, так и хочеться закрыться от мира сего, и прекратить, но тело против. Он садиться на мягкую кровать, облакачиваясь на заранее поставленные подушки. Смотрит вниз. У него, как бы выразиться правильнее.. стоит. Нижняя часть тела, что раньше отвечала только за одну функцию, теперь обрела больше значений. Только каких именно, Рэйзор не уверен, для сего он и проводит это всё. Пока точное название для новых действий придумано не было, так что в голове всё обозначается простой пометкой "это". К чему оно, и сам не знает. Так легче обозначать и делать пометки в голове, к, ну очень странным и не естественным событиям. Второй шаг, внешний осмотр. Он не трогает себя, и не планирует. Но только пока что. Позже обязательно дойдет до этого, но для начала надо нащупать, что иронично, почву ко всему предстоящему. Он вертит головой, вытягивая шею, стараясь лучше осмотреть со всех сторон. Ранее лежащий и находящийся в спокойной фазе отдыха орган поднялся. Приобрел более, насыщенный оттенок, если тот таковым можна назвать. За время терпения этого многочасового абсурда, а точнее смены в таверне, в определенный момент, Рэйзор почувствовал не присущую уже который год влажность, по иным причинам конечно. И сейчас он наблюдает на всем органе влажные поблескивания света, и понемногу выделяющиеся капельки чего-то странного. Жидкость с виду довольно густой консистенции, и выделяется довольно обильно. Интересно, это все уже было исследованно кем-либо, или он единственный такой, пришибленный? В любом случае, упорные поиски и исследования библиотеки в доль и поперек не увенчались успехом, и как бы Рэйзор не пытался, тот так и не нашёл. И от того единственным разумным решением оставалось только испытать всё на своей шкуре. Теперь он плавно подбирается к третьему шагу. Хочеться пощупать, познать какое оно в плане чувствительности. И какие именно будут ощущения. С самого начала было страшно сделать первое прикосновение. Не хотелось ощущить боли, слишком уж отвык от неё за долгое время мирной жизни. И вот, момент истины, легкое прикосновение самыми подушечками пальцев сопровождается мимолетной дрожью всего бренного тельца. Щеки налились кровью создавая в мозгу ощущение чего-то слишком интимного, что бы то ни значило в, не знакомом с этой темой достаточно близко, мозгу. Ладонь сама по себе движется обратно, работая на инстинктах тела, полностью поддаваясь им. Новая волна легких прикосновений сопровождается большими подрагиваниями всевозможных нервных окончаний. В особенности заставляя сами кончики пальцев нервно дёргаться прибавляя новые поводы для всё тех же реакций тела. Будто бы создавая бесконечный круговой поток – некую последовательную замкнутую цепочку. Некоторое время тело било судорогами от дикого удовольствия поступающего к сознанию электрическими разрядами. Ток прошибал все тело и дальше, чем больше было нескончаемых прикосновений, тем больше хотелось. Останавливаться не хотелось от слова совсем, тело только и хотело продолжения. Постоянно хотелось чего-то большего. Где-то на сокромах сознания мозг твердил остановиться, бил тривогу, не понимал и на долю что происходит с организмом. Но тело так и не поддавалось. Нескончаемая жажда к новым прикосновкниям не унималась, сколько бы он не трогал, водил, старался выжать из себя все. Что бы он ни сделал, этого мало, вторая рука, что до этого крепко держалась за спинку кровати, переместилась к задней части. Он всё ещё до конца не особознает происходящее, им овладели инстинкты, те, о сущевствовании которых даже и малейших догадок не было. Теперь в голове всплывали вполне логические вопросы, из рода: а много ли того, что он ещё не знает о себе и тельце своей несчастном?. Но не отметаются на второй план, к лучшим временам, ровно в тот момент, когда вторая конечность приземлилась в область паха, немного ниже основного органа. Начинает мягко, невесомо мять два полу-круга. Те сразу поджались, создавая форму полноценных округлостей. Дикий кайф овладевал телом не хуже крепкого и стойкого алкоголя, что любят попивать кошерные гильдийцы. Тело то и дело поддавалось нижнец частью ввысь, заставляя невозможно изгинать позвоночник. Кажись, минутами он мог передомиться на двое, прохрустев дряхлыми костями в последний раз. Рэйзор и не понял как подошёл к краю удовольствия. Как достиг пика. Всё произошло слишком быстро. Тело овладело резким чувством вознесения, на мгновенье показалось что сама душа отошла от тела куда-то далеко. Стало слишком приятно. Бармен вскрикнул слишком громко, казалось что за стенами таверны его могла услышать вся гильдия, в придачу и значительная часть королевства. Возможно, он сорвал голос, но оно того стоило. После пика и страшного хруста в области поясных позвонков, из органа резко выстрелила беловатая, вязкая субстанция. Честно, у него не было сил разбираться что это, организм хотел лишь отдыха, от резко накатившего ощущения полного душевного, и не только, удовлетворения. *** Сравнивая с прошлым утром, новый день начался с чудесного настроения и ожиданий чего-то прекрасного на протяжении всего последующего дня. Раннее утро, солнце только-только выползает из-за сонного горизонта, радуя собой дневных обитателей. Теплые лучи освещали королевство, пробуждая большую часть поселения. Оживали ото сна первые скоты, в том числе и петухи, волающие каждый Божий день да утро, будто режут тех. Но сегодя было грех жаловаться, всё было слишком хорошо. Кроме грязной и мокрой постели, что придётся вистырывать в двойном обьеме. Но об этом он подумает потом. Сейчас на уме лишь приятно пахнущий завтрак новоиспеченных пухлых оладий, их блаженный вкус который дополняет сироп из молочного и белого шоколада. А так же кружечка только заваренного ягодно-травянного чая. Набитый слюной рот заставлял проснуться, и всё же донести тушку организма к кухне. Перед тем зайти в душ, под хладные струи воды, ополаскивая и смывая с себя все следы срама. Тяжкие труды приготовления сладкого завтрака увенчались успехом, солнце уже взошло намного выше. Накрывает он себе на барной стойке, слишком лень подниматься обратно в прохладную комнату. Приятней оставаться близь теплой кухонки, на первом этаже таверны. Теперь Рэйзор полностью довольный сидит за барной стойкой, уминает сладкий завтрак попивая горячий и бодрящий напиток. Он высматривает узоры обрамляющие лестнечный проход. Там начинался слой темных, красновато коричневых обоев, с хитромудрыми извивистыми линиями, что направлялись ввысь по диагонали, как бы ведя в направление на верх посетителей, прямиком к их комнатушкам.