Энцелад

Арсений Антону изменяет. Антон знает это наверняка. Знает, потому что Арсений, на самом деле, и не скрывает особо. Может, в начале еще пытался не показываться на глаза с засосами, может даже просил их не оставлять — Антон не знает. Он не той степени мазохист, чтобы вдаваться в подробности, но той, чтобы раз за разом “закрывать глаза”, позволять чужому члену затыкать его рот и оставлять на Арсе метки. Как будто это когда-то помогало. Антон уверен, что Арсений отказывается переезжать в Москву именно по этой причине. — У меня вся жизнь в Питере, Антон, не начинай, — отмахивается Арсений. — А я разве не часть этой жизни? — с печальной улыбкой спрашивает Антон, но вразумительного ответа получить, конечно, не успевает. Они уже подъезжают к вокзалу. Арсений коротко клюет его в щеку, пока Антон паркует свою приметную Тахо во дворах. Провожать Арсения, конечно, нельзя, можно только смотреть вслед, пока тот не скроется за очередным поворотом. Антон из машины выходит — кто его тут увидит в пять утра? — и закуривает. Арсений Антону изменяет. И Антон сам на это согласился.

***

Арсению Антона мало. Мало всегда было и всегда будет. Он знал это с самого начала, когда влюбился в него без остатка, перечеркнул всю свою прошлую жизнь ради мальчишки, который в одночасье оказался лучшим, что случалось в арсеньевской — и так довольно сносной — жизни. Арсений каждый раз будто не целоваться лезет: он всего Шастуна хочет сожрать, поглотить, стать одним целым, потому что, кажется, только так можно утолить свой по нему голод. По крайней мере, на это вся надежда (Арсений врёт. Он давно безнадежен) Арсению с Антоном сложно: он не привык проигрывать, а Антон, кажется, даже не соревнуясь, каждый раз одерживает победу. Он ведущий — лучший, не просто лучше Арсения, а в принципе, наверное (точно), лучший. Он денег больше зарабатывает. Одевается моднее. Он, черт возьми, просто моложе, а Арсений уже стареет. И всё это никогда не имело значения. Арсений понял, что всё, пропал, когда ещё много лет назад понял, что Антону завидовать никогда не сможет. Он им только — восхищаться. Он Антона всегда любил сильнее, и потому всегда чувствовал себя проигравшим. В его Арсеньецентрическом мире появилась не просто звезда, а настоящее Солнце — Антон Шастун. И все маршруты и орбиты сбились и перенастроились, полюса поменялись местами, а ориентация внутреннего компаса больше не север. Антон для Арсения – как Луна для Земли, а он сам ощущает себя Энцеладом: дай бог четырнадцатый из восьмидесяти двух. Где-то там между съемками “Цитат” и “Неигр” в расписании, тщательно составленном целой командой. Арсений идиот, наверное. Или даже точно — хотя бы здесь — к черту эти полумеры. Арсения недолюбили в детстве, и сейчас он, как обиженный подросток, устраивает диверсии, лишь бы родители обратили внимание. Лишь бы Антон обратил. И началось же так глупо, с какой-то неудачной шутки…

***

— Что-что, не видно разве? — засос! — довольным ёжиком фырчит Арсений, когда Антон болезненно тычет пальцем в его синяк на бедре и спрашивает, что это за хуйня: ревнует. Приятно. Антон поднимает взгляд и смотрит строго, исподлобья, и Арсений сразу понимает: шутку тот не понял. Он уже закатывает глаза, чтобы объяснить Шастуну, почему он дурак, но его запястья уже прижимают к матрасу, раздвигая ноги другой рукой. — Шаст, ну ты же понимаешь? — снова пробует он, когда они вдвоем уже стоят под душем, смывая пот и застывшую сперму: слишком долго обнимались после. — Я всё понимаю, — спокойно отвечает Антон и ехидно как-то ведет плечом. — Ты в Питере, я в Москве, а у тебя… потребности. Теперь черед Арсения — смотреть, он так же по-идиотски бровь вскидывает и ждет: это же тоже шутка? Но Антон не продолжает, и Арсений понимает, что тот говорит всерьёз. — И тебе нормально? — спрашивает Арсений, укладывая подушку под ухо, а руку — Антону на талию. — Мы же современные люди, — Арсению в темноте не видно, но он чувствует, как плечо Антона дергается, видимо в подтверждении “ничегонезначимости” арсеньевской измены. — Угу, — многозначительно отвечает Арсений. — Ага, — фыркает Антон. Так и живут.

***

Когда Арсений впервые изменяет на самом деле, он уже и не помнит. Может, напился и с кем-то проснулся, может, решил на гастролях поддержать развлечение Серёжкинса, обидевшись на Антона, может… Да много что “может”. Арсению давно стал нужен только повод. Он себе так и не смог объяснить, что именно он пытается обесценить. То ли свои чувства, то ли шастуновскую в своей жизни значимость (или свою в его — незначительность), то ли поцелуи эти, которые каждый раз — до дрожи. Важно только то, что Антону, если честно, всё равно. И Арсений минимум раз в месяц пытается доказать, что и ему — тоже. Засосы на бедрах давно настоящие, вот только реакция Антона осталась прежней. Он ведь родился позже на восемь лет, получается он человек “современнее”. А вот Арсений, получается, блядь.

***

Антон устал делать вид, что ничего не происходит, года два назад. Тогда казалось “я больше не могу”, но он, как и все после этих слов, конечно, смог. Потому что Антон, хоть и не может давно вагоны подрисовывать — лицемерия не хватает, когда любой встречный гей говорит, что у него цвет лица в голубой отливает — сам по себе тот еще паровозик. И он всё вывезет. Ему вообще кажется, что однажды Арсений просто всё поймёт. Потому что, ну, кто ещё? Кто ещё выдержит его и примет безоговорочно? Со всеми косяками, комплексами, истериками, изменами. Антон устал любить вопреки, но он своему сердцу не хозяин, он давно уже сторожевой пёс, который только и делает, что свою к Арсению любовь охраняет словно самое дорогое сокровище. Антону Арсения, в конце концов, нагадали. Вон он, сходил, ему натальную карту составили и всё объяснили — нужна спокойная и хозяйственная, но ты, голубчик, скучать не любишь, так что выберешь свою, “с нюансами”. Антон бы и рад воспротивиться, но поздно — у него все ляжки в занозах от тех эмоциональных качелей, на которых он катается уже пятый год. А можно ведь проще. Антон точно знает: он, несмотря на все свои шмотки и джинсы трубы за дохуя рублей, в глубине души воронежский пацан, и ему хочется просто — любить. И быть любимым, конечно, хочется. Гоша Карцев присылает пятое сообщение подряд, а Арсений не читает дебильное “надо поговорить” уже второй час и в сети был “недавно” — Антон, вместе со Славой Комиссаренко, считает, что за скрытие времени последнего онлайна Арсения ждет отдельный котёл в аду. “Не, Гош, прости, пока загруженность пиздец, никакую встречу не вставишь”, — отправляет Антон, вздыхая: ну куда он поедет? Он же не дурак, чужие подкаты считывает, а является ли их с Арсом договоренность взаимной, он никогда не уточнял. “А если со смазкой?” — шутит Карцев в ответ, и Антон молча кидает шокированного кота в чат. Интересно, а Арсений после таких сообщений едет трахаться?

***

— В смысле, ты тоже хочешь? — Арсений стоит посреди Шастовой кухни и наливает себе кофе из кофемашины, кутаясь в свою водолазку под горло. — Хочешь сказать, что до этого ты никогда?.. — Нет, — Антон опирается бедрами на гарнитур и неловко пожимает плечами, отводя взгляд: он всё ждал, когда там Арсений что-то оценит, а Арсений, оказывается, просто считал, что у них свободные отношения. Красота. — Мне не нужно было, — хоть как-то оправдывается, чтобы не выглядеть в чужих глазах ещё более жалким. Ещё более всепрощающим, ждущим и надеющимся. — А теперь нужно стало? — Арсений льёт в кофе пару капель сока лимона из холодильника, а взглядом снова за Антона цепляется. — У меня может тоже… Потребности, — да, именно так, “потребность быть хоть немного любимым”, например. — Хочешь, я чаще приезжать буду? У меня репетиции в театре баста, спектакли дважды в месяц, я могу… — Арсений отпивает кофе и тут же отставляет чашку: кисло, не рассчитал. — Или ты просто… — осеняет его на полуслове, — просто нашёл кого-то? С кем захотелось? Антону хочется орать. Потому что он себя давно нашел в справочнике под словом “демисексуал”: он не хочет ни Гошу, ни кого-либо еще, хочет только Арсения, невозможного абсолютно, которого любит всей своей израненной душой, но жить так больше не может. Антону хочется орать, но он молчит. И Арсений кивает.

***

Арсений кивает, потому что давно знал, что однажды в списке приоритетов Антона, которые выше, чем он, появятся не только съемки. Он знал, что однажды там появятся и люди, но что значит оказаться пятнадцатым, когда так долго был четырнадцатым? Арсению кажется, что ничего, а подросток внутри него и вовсе начинает разговаривать мемами и подрубает “ну ничего страшного, тяу-тяу-тяу-тяу” на полную (у Арсения на айфоне тик-ток с марта двадцать второго не обновлялся, новых мемов ему не подвезли). Подросток сваливает, когда замечает, как Антон перед выходом кидает в рюкзак запечатанную упаковку презервативов: у Арсения строгие родители, он трахаться начал в восемнадцать, так что его “подросток” в таких ситуациях оставляет его одного разбираться со всем этим дерьмом. — Антон, — он говорит тихо совсем и боится, что Шастун и не услышит его сейчас, выйдет из квартиры, а там уже поздно будет, поэтому кладет на чужое плечо ладонь. — Антон… А нам обязательно быть… современными людьми? — выдавливает он из себя и, вопреки желанию, взгляд не отводит, когда Антон к нему поворачивается, хотя чужие следы под водолазкой сейчас, кажется, воспламенятся от стыда. — Ты имеешь в виду, нам обоим? — Антон недоверчиво оглядывает Арсения, замечая и нервно прикушенную губу и пальцы, что теребят водолазку за край. Арсений кивает и встает на носочки, тянется к чужим губам, но целует только в уголок. — Я знаю, что в списке твоих дел я первым не буду никогда, — шепчет на грани слышимости, потому что жгуче стыдно — признавать, что давно не строишь иллюзий, но любишь всё равно; что никакой не “гордый”, а только притворяешься таковым так давно, что уже вошло в привычку. — Но, пожалуйста, можно хотя бы так я для тебя буду единственным? — Ты дурак? — Антон поворачивается чрезмерно резко, сталкиваясь с Арсением губами, но игнорируя это: хватит, насосались, пора использовать рот по назначению. — В смысле “никогда не буду первым”? — он Арсения за водолазку берет, как котенка за шкирку. — Ты хоть понимаешь, как я люблю тебя, долбоеба? Арсений хлопает своими ресницами, даром что крыльев нет — он и так взлетит, и смотрит на Антона удивлённо, пока его водолазка от столь варварского обращения задирается — негодяйка, оголяя живот. — Вот так, блять, я тебя люблю, — Антон снова тычет пальцами в обнаженную кожу, собирая пятерней следы чужой несдержанности. — Я каждый раз смотрю на это, и у меня ощущение, что меня без ножа режут, но делаю вид, что мне нормально, если это даёт мне возможность с тобой быть! Пятым, десятым, хуй знает каким за месяц, но быть! Арсений кивает неловко, испуганно, чувствуя себя будто Герда, которая наконец расколдовала Кая. Арсений, правда, вместо горячих слёз использовал чужие хуи, но какая разница, если метод рабочий? Антон вздыхает, явно неверно интерпретируя состояние Арса: он орёт, и тот пугается, что тут удивительного? — Ладно, я не… Прости. Если тебе это важно, я трахать никого не буду, — почти до крови кусает губы Антон и вытаскивает презервативы из рюкзака. — Успокоился? — Шаст, — Арсений кладёт ладони на чужие щёки и прижимает сгорбленного Антона к своей груди. — Я думал, тебе наплевать. И делал это, только чтобы ты стал для меня хоть чуточку менее важным, чем ты есть, — вздыхает он и целует чужой напряженный лоб. — Но я опять проиграл, потому что ты всегда будешь моим Солнцем, даже если я для тебя — Энцелад. — Хуелад, — Антон фыркает и выпрямляется, обнимая Арсения всем телом. — Что за слово такое дурацкое? Ты для меня Млечный путь: не хочу я знать других галактик.

***

Арсений Антону не изменяет больше никогда. Антон Арсения любит, и Арсений знает это наверняка.