Рядом

Казалось, небеса разрезались, когда с далёких облаков в море посыпался град осколков здания — воздушного замка, ни меньше. Оно удачно зависло там, где люди не жили. Всё, что случилось с этим местом, заслуга удачи, а имя ей – Сигма. Генеральный менеджер «Небесного казино» поистине был его сердцем. Неужели оно перестало биться? — Он думает, что расположить казино так, было хорошим решением? Ах, Сигма, Сигма, чем выше сидишь, тем больнее будет падать! Безудержный смех раздался посреди поля на горе, совсем рядом был обрыв. Он не должен находиться там, вообще ходить по земле, но когда это могло его остановить? Ветер настойчиво пытался унести чёрно-белый цилиндр, однако рука в яркой красной перчатке крепко держала его; платиновая коса, почти такая же светлая, как остальной образ, была безжалостно растрёпана, с неё почти слетела резинка – красный помпон; за спиной, помимо волос, развевался всеобъемлющий, двуликий, с одной стороны – белый, а с другой — чёрный, плащ. Всем телом он опирался на трость из тёмного дерева с позолоченной ручкой и острым наконечником, из того же металла. Среди облаков показалась стремительно летящее вниз нечто. Он вскинул голову к небу, сверкающим голубым глазом отражая его, и широко улыбнулся с озорным прищуром. Этот взгляд не сулил ничего хорошего.

***

Он отпустил руку мальчика-тигра, мир рухнул в ту же секунду. Нет, раньше, когда одна из ищеек пнула его в живот, он упал, а она ухватилась за выступ. Ещё раньше. Всё пошло не так с того момента, как цепные псы японской армии оказались в его казино. Он мог не допустить этого, мог не вызвать подозрений: снизить оборот нелегальной продукции, мог наладить больше связей, найти покровителя выше, чем Достоевский, в конце концов, обратиться к нему, с просьбой немного затормозить план. Он не сделал ничего из этого, теперь расплачивается. Заслужил, всё заслужил. За три года, которые провёл в сознании, он совершил слишком много непростительных поступков. Достоевский часто и подолгу говорил о боге. Это несколько вгоняло в неловкость и какую-то меланхоличную задумчивость. Теперь, летя вниз, он думал, простят ли его с той стороны, если он сам себя не простит. Падать было страшно. До того момента жизнь ощущалась неподъёмно-тяжкой, часто, появлялось желание закончить всё очередной ночью, полной отчётов и нескончаемых обязательств перед другими, но больше перед совестью. Страх, который останавливал тогда, холодным камнем осел в желудке, пока безвольное тело летело среди облаков. Теперь уже ничего было не поделать. Жалеть тоже было не о чем. Почему тогда тягучее липкое чувство горечи заполнило грудь грязно-зелёной жижей, мешающей дышать? Горько, мерзко от мыслей в последние секунды. Глаза медленно закрываются от тяжёлой усталости, прежде завидев внизу человека. Очнулся уже на земле, сверху навис неразличимый белый силуэт. — Спящая царевна очнулась! Что же привело тебя сюда, Сигма? Ты решил покинуть казино и почтить нашу бренную землю своим присутствием? Сначала Сигма удивился тому, что кто-то встретил его. За удивлением подкрался страх: он всё ещё член террористической организации, арестуют, поведут на допрос. Лучше бы умер. С каждым мгновением страх преображался. Это не особый отряд по делам одарённых. Осознание пробежало по позвоночнику от шеи до копчика ворохом мурашек, подобно тому, как изящные пальцы в красных перчатках трогали его в штабе, совсем мельком в казино. Сигма проморгался, стараясь отогнать неожиданное волнительное чувство где-то в животе: «Наверняка беспокойство» — мысленно молится незримому. Попытался встать. — Почему ты здесь, ты должен был погибнуть. — «Я тоже», а перед глазами встали мутные отрывки собственного падения. — Верно! — Растягивая ударную гласную. — Но, как видишь, я выжил и спас тебя. Ты в восторге? Конечно, в восторге, после такого представления, зрители должны аплодировать стоя! Гоголь наворачивал круги около Сигмы, при том не просто размахивая тростью, а раскручивая и подкидывая её, как это делают аккуратненькие акробатки на парадах, Сигма видел однажды по телевизору, совершенно легко, не роняя, будто она была частью его тела. Николай наконец остановился. Трость звонко ударилась металлическим острым наконечником о камень совсем рядом с ногой Сигмы. Солнце клонилось к закату, белые волосы в лучах казались пшенично-жёлтыми. Менеджер поймал себя на том, что слишком долго рассматривал их. — Или ты расстроен? Не хотелось спасаться? — Не знаю. Мне больше некуда идти. — Вечно спокойный голос дрогнул. — Иди за мной, Сигма. Раз ты всё равно здесь, помоги мне. И себе. — От меня едва ли будет польза, для чего я нужен? — Хороший вопрос! Попробуй угадать, какую роль тебе выделили в новом грандиозном шоу! — Я не хочу играть с тобой в игры. — Сигма устало вздохнул в привычном жесте потирая переносицу большим и указательным пальцами. — Какой ты скучный, прям как Феденька. Ах, не нужно было ему так долго болтать с тобой, он плохо повлиял на тебя. К слову о нём... — Гоголь аккуратным быстрым движением снял карту обнажая яркий, горящий зелёным светом, глаз. — Я хочу убить Фёдора Достоевского. Вот зачем я спас тебя, мне нужна твоя помощь! Слова прозвучали как гром в ясном небе. Они не укладывались в голове, не хотели оказаться правдой. Гоголь, который от Достоевского не отлипал ни на секунду, зовущий его лучшим другом, говорящий только о свободе и о нём, пусть и со скандалом, выполняющий все поручения… Теперь хочет убить «Дост-куна»? Сигма знал, они знакомы очень давно, их связывало нечто большее, чем работа, с самого начала. Даже Достоевский говорил об этом. Что могло произойти между ними? — Почему? Я думал, вы близки. — Именно поэтому, Сигма. Федя единственный, кто понимает меня. Он всегда был таким. С самой первой нашей встречи, Феденька разгадал моё стремление к свободе, не испугался меня, нет, лишь заинтересовался сильнее, предложил способ достичь её… — И ты стал работать на Достоевского. — Ах, нет-нет, не работать на него, а идти вместе с ним к исполнению общих желаний! — Сигма закатил глаза, а Николай резко присел на корточки рядом с задумчивым, даже каким-то вдохновлённым видом. — Но знаешь, что я понял? Всё это время Федя не вёл меня к свободе, а наоборот удерживал в оковах. В клетке, под названием чувства! Мне нужно разбить её, разорвать прутья, вырваться. Невыносимо больше быть с ним. То, как он смотрит на меня, что говорит, что делает — всё разное! Он держит мою душу в заложниках, понимаешь, Сигма? Поэтому, помоги мне. Гоголь протянул руку, сидящему на коленях. Он улыбался, искренне, в разных глазах сиял огонёк, необычайно ярко, Сигма ещё не видел его таким. Убить Фёдора Достоевского невозможно. Сигма оттолкнул ладонь в ярко-красной перчатке — Я не могу. Мы оба погибнем. — Ты ошибаешься! Я не намерен умирать раньше Феди, самолично задушу его. — Он убивает касанием, Гоголь, да как ты не понимаешь. Чем я тут могу помочь? Я, простой человек, даже не приближусь к нему. — Всё очень просто, ты должен узнать суть его способности с помощью своей. Гоголь окончательно сел на землю рядом. Коснулся фиолетовой стороны волос, взял одну прядь, покрутил её, поднёс к лицу. Сигме хотелось отшатнуться, но что-то держало его на месте, он замер, даже не мог вздохнуть, лишь внимательно наблюдал за непредсказуемым клоуном. — Каким шампунем ты пользуешься? Ты столько пережил, а они всё равно мягкие и хорошо пахнут. — Вдруг Николай посмотрел прямо в серо-сиреневые глаза напротив. Пронзительно, будто видел всего его насквозь. — У тебя никогда не было дома. Ты человек без прошлого и имени. — Меня зовут Сигма. — Ты сам придумал, верно? У тебя такая тяжёлая судьба, ты был в плену. Неожиданно, тебя обнаружил Федя, спас, рассказал, как жить, привёл в организацию, подарил дом. Он так же поступил со мной. Тебя обманули, с самого начала ты был приманкой для ищеек, отмывал деньги, отводил глаза от наших дел. Ты никогда не обретёшь дом, пока Фёдор жив. — Я не хочу умирать. — Но ты бы умер сегодня. Я зациклил кровь в ране, которую нанёс тот священнишка. — Николай приложил руку к груди Сигмы, совсем близко с сердцем, лишь на пару сантиметров выше. — Вот здесь. Нужно время, чтобы она смогла начать циркулировать без помощи моих порталов. Соглашайся, Сигма, я помогу тебе избавиться от человека, который использовал тебя, ты наконец сможешь жить спокойно, когда всё закончится. Ты найдешь дом. Всецело довериться Николаю — огромная ошибка. Ради того, что обещал чёрно-белый Змей Искуситель, Сигма готов совершить её. Гоголь прав, его не отпустят из организации, пока Достоевский жив. Слишком много видел и слышал, может передать сведения способностью. Должны были убить, но раз не умер, теперь нужен ещё сильнее. Даже если уйдёт — найдут. Нет выбора. Тем более, идти некуда, только туда, куда укажет Николай. — Хорошо. Я согласен помочь тебе. Что именно ты хочешь сделать? Гоголь схватил трость, вскочил, поднял за собой Сигму и притянул его за талию. Менеджер даже не успел возмутиться, как оказался почти воткнут лицом в жилетку клоуна, благо успел поставить руки перед собой. — Для начала, добраться до Мерсо, мой дорогой ассистент! Николай накрыл обоих шинелью и переместился. Сигма невольно зажмуриться, ему не приходилось испытывать на себе способность Гоголя. Она никак не ощущалась, казалось, Сигма был кроликом фокусника: накрыли тканью, подняли и ничего не случилось, только магическим образом они преодолели минуту ходьбы. Так, ещё несколько прыжков в пространстве и впереди замаячила трасса. — У тебя есть машина? — Дай-ка подумать… Нет, и никогда не было! Предупреждая твой следующий вопрос, викторина! Где мы возьмём транспорт? — Вызовем такси? Здесь есть адрес? — Милый, милый Сигма, ты такой наивный. Мне это нравится! Нет и нет. Осталось две попытки! — У тебя есть кто-то здесь, кого ты можешь вызвать? — Не-а! Конечно, можно было бы обратиться к Зиночке, боюсь только, из Рима ждать долго, да и пошлёт она меня. — Сигма устало вздохнул, вдаваться в подробности отношений Гоголя с этой «Зиночкой» не хотелось. — Значит, мы едем автостопом? — Бинго! — Гоголь, до этого шедший чуть впереди, встал со спутником рядом и приобнял за плечи. Раздался звонкий солнечный смех, совсем несопоставимый с характером хозяина. — Обманул. Но не отчаивайся, ты был близок, мой дорогой ассистент. Сигма закатил глаза в безмолвном возмущении, Гоголь в очередной раз переместил их. Дальше они шли сами. Сигмы хватило ненадолго: спустя несколько метров он чуть не упал, благо Николай решил лишний раз не оставлять увечий на важной детали плана и вовремя подхватил под локоть. Пришлось снять чудом уцелевшие после битвы в казино любимые туфли и идти босиком. Если сравнивать раскалённый обжигающий песок, в котором Сигма провёл те три смертельно долгих года, и колющуюся сухую траву, то разница была небольшая. Что тогда, что сейчас, он ощущал пистолет у затылка, настоящий или метафорический — не важно. Трасса была совершенно пуста, машины мелькали мимо, при большой удаче, раз в несколько минут по одной, чаще фуры. Гоголь очень явно умирал со скуки, шаловливые руки то и дело касались волос менеджера, указательный палец безболезненно, но ощутимо тыкался по очереди в щёки, плечи, рёбра, вызывая лёгкую щекотку. В конце концов, когда проезжающих стало больше, Николай поставил Сигму ловить попутку. На справедливые претензии он отвечал лишь «А — ты мой ассистент, б — выглядишь приветливее, легче клюнут». И оказался прав: совсем скоро остановился спортивный автомобиль. Опустились окна, Сигма увидел молодую итальянку в солнечных очках с белоснежной оправой. Она взглянула на менеджера с улыбкой. — Ciao amico! Che è successo? — Глубокий полушепчущий голос отдавал лёгкой прокуренный хрипотцой. Девушка подняла очки с глаз за линию роста густых длинных чёрных волос, собранных в низкий хвост белым платком, на столько элегантно, на сколько это можно было сделать. Её тёмные брови чуть спустились к переносице, тонкий нос с еле заметной горбинкой приподнялся, серо-голубые глаза сверкнули высокомерным недоверием. — Non sei del posto? За головой девушки возник ворох золотых искр, будто от горящего костра. Они закружились в вихре, открывая непроглядную темень: дыру в пространстве от шинели. Тут же, характерно щёлкнув, показался пистолет. — Non offenderlo, amico, altrimenti ti offenderò. Non fare rumore, scendi dalla macchina, lascia le chiavi o ti rimarranno le dita. Dai! Сигма ожидал, что не поймёт слов итальянки, но никак не думал, что Гоголь вдруг заговорит с ней на одном языке, к тому же довольно хорошо. Хотя на фоне складной речи девушки сильно выделялся русский акцент. Она вышла из машины с глазами на мокром месте, громко захлопнув дверь. Шут тут же схватил её за руку. Солнечные очки упали на землю, разбившись под брендовой туфлёй. Девушка закричала, попыталась вырвать руку, делая себе только больнее, в ответ она услышала лишь звонкий смех. Жёсткие пальцы в бархате сжались сильнее на хрупком запястье, вызывая новый вскрик. Безобидный удар в грудь другой рукой ничем не помог, попытка впечатать каблук в пах так же не увенчалась успехом. Девушку перехватили и теперь держали одной рукой оба запястья за спиной. Она всё ещё трепыхалась и кричала ругательства в сторону Гоголя. Гневный взгляд из-под упавших на лицо прядей, что выбились из, до этого идеально уложенной, причёски, поднялся на Сигму. Тушь растеклась по заплаканным щекам, Серо-голубые глаза смотрели в душу, казалось, выжигали все органы под кожей до страшных волдырей и ожогов, плескавшимся в них ядом. Менеджер едва не всхлипнул, отвернулся. Девушка закричала ещё яростнее. -Lasciami andare, figlio di puttana! Tu e il tuo partner non la farete franca, mi cercheranno, la mia macchina viene rintracciata. La pattuglia più vicina ti prenderà! Giù le mani sporche, figli di puttana! — Слёзы полились с новой силой. Николай схватил её за подбородок, заставил встать ровно. — Вы только посмотрите! Наша птичка расчирикалась, на свободу хочется? Как же я тебя понимаю. Не правда ли мило, а, Сигма? Она права, если просто бросить её здесь, нас быстро найдут. Что же делать, что же делать! — Прекрати. — Наконец ты подал голос. Молодец, ассистент! — Николай наклонился к загорелому ушку с серёжкой серебряным кольцом в нём. — Dice il vero, smettila di urlare. — Я обращаюсь, к тебе Гоголь. Она ничего не сделает нам. Смог скрыться от Достоевского — от полиции тоже уйдёшь. Бросай её и поехали. Сигма старался звучать как можно холоднее, колоть каждым словом. Он хотел скрыть страх перед Николаем, быть достаточно непоколебимым, чтобы уговорить его. Искусственная, словно нарисованная маркером, улыбка медленно сползла, оставляя за собой почти полное безразличие. У шеи итальянки сверкнул нож. Она захрипела, ещё раз посмотрела на менеджера и мешком осела в руках Николая. Тот хмыкнул так пренебрежительно, будто только что вскрыл не горло живому человеку, а пачку молока. Тело упало на землю, раздался противный мокрый хруст и лицо оказалась неестественно поднято над землёй, из раны фонтаном неравномерно выливалась кровь, серо-голубые глаза остекленели, губы тоже были в красном. Сигма остолбенел. Всё казалось нереальным. Моргая, он специально держал глаза закрытыми чуть дольше, мечтая, чтобы происходящее оказалось дурным сном. Вот он, сядет на своей белоснежной постели весь в поту, после приснившегося кошмара не поймёт ничего, взглянет на часы и увидит: пора собираться, скоро открывать казино. Он был готов даже молить бога, о котором рассказывал Достоевский. Но его вера лишь убеждения, бога нет и желаний никто не исполнит. Гоголь подошёл к нему и положил руку на плечо. Жест, не похожий на простое сочувствие, чуть более глубокий, нежный. Было в нём нечто растекающееся теплом по телу. Муха села на потухший глаз. Сигму передёрнуло. Николай только что убил человека. — Не трогай меня! — Тише. Она так понравилась тебе? Хотел увезти живой? Не волнуйся, найдём другую. Помоги перенести труп в машину. — Заткнись! Как ты можешь так говорить?! Ты перерезал ей горло как скоту на ферме. Она была живой минуту назад, она смотрела на меня. — Руки Николая, каким-то чудом всё ещё чистые, прижали Сигму к широкой груди. Пальцы одной накрыли голову, второй — скользнули на талию. — Зачем? Мы могли обойтись без этого, ты мог оставить её здесь. Не человек! — Разве это первый труп на твоём пути, Сигма? Мужчина, которого ты ударил ножом по заданию Феди, скончался. Я нелюдь? А что на счёт тебя. Ты когда-нибудь задумывался, скольких убьют монеты из твоего казино? Садись в машину, мой дорогой ассистент. Сигма на не гнущихся ногах подошёл к задней двери, уже дёрнул ручку, но был остановлен шёпотом на ухо «На переднее. Рядом со мной будет лучше, чем с трупом, не так ли?» Менеджер вздрогнул и, наконец, послушно сел. Скорее, упал на сидение: ватные ноги совсем не держали. Руки тряслись, губы дрожали, кружилась голова, немного мутило. Он не решался посмотреть в окно на то, как перемещается тело через шинель в багажник. Не хватало духу подумать, сколько придётся проехать с этим сзади. Гоголь приземлился рядом, завёл машину. Раздался щелчок — блокировка дверей. Переключались каналы радио, зашумел двигатель, Гоголь что-то напевал… Всё звучало сквозь пузырь. Сигма облокотился на дверь, прикрыл глаза и почувствовал, будто выпустил дух. Хотелось забыться, оказаться где угодно, но не здесь, не с Гоголем. Он прыгал из шкуры в шкуру: то был хладнокровным убийцей без доли сочувствия, настоящий псих от кончиков пальцев до макушки, непредсказуемым, кровожадным; то становился мягким и понимающим, до ужаса близким, слишком тактильным. И правда ведь, Сигма остался совсем один. Он никогда не был любим, но хотя бы недолго, совсем чуть-чуть, вкусил общество обычных, пусть и богатых, людей. Не одарённых, не военных, простых и самых настоящих, таких как сам менеджер. Во всём виновата способность. Она с самого начала отправляла Сигме жизнь, была камнем, привязанным к шее, что не давал всплыть. Груз ответственности, который лежал на Сигме лишь по праву существования, уже не получается нести. По щеке стекла слеза, унося за собой все тревоги. Менеджер просто выключился от усталости.

***

Стояло пасмурное, но тёплое утро. Лёгкий морской ветер разгонял духоту, становилось совсем комфортно. Только-только начало светать. Одинокая заправка на окраине очередного города у побережья могла предложить редким гостям лишь бензин и автомат с кофе. Чёрный спортивный автомобиль стал единственным таким за ночь. Выключились фары, затих двигатель, больше не играла какая-то простенькая итальянская песенка. Николай не предпочитал никакую музыку, слушал всё, что попадётся: за неимением собственного телефона, Фёдор боялся слежки, крал телефоны прохожих и просматривал скачанную музыку. Зато Сигме под радио спалось сладко. Гоголь открыл дверь с его стороны, положил тяжёлую ладонь на разноцветную макушку. Сигма тут же распахнул глаза и резко отпрянул. — Пойдём возьмём по кофе, мой дорогой ассистент. Пройдись, тебе будет полезно. Ничего не отвечая, менеджер недоверчиво вглядывался в разноцветные глаза, то в морозно-светлый голубой, то в изумрудно-зелёный ничем не скрытый сейчас. Сигма всё же вышел. Шут достал из кожевенного белого кошелька с очаровательным розовым помпоном брелоком на собачке банковскую карточки, приложил к терминалу на колонке, стал заправляться. Сигма отвёл взгляд — всё ещё мерзко вспоминать лицо хозяйки денег. Засыпать рядом с Николаем больше не хотелось, поэтому выбор пал на двойной эспрессо. Менеджер не любил кофе, но оно хорошо бодрило до определённого момента, когда организм стал невосприимчив к тройным дозам кофеина. Может что-то поменялось? Сигма сделал глоток, сморщился от терпкого привкуса горечи на языке, продолжил пить. Гоголь подошёл скоро. Долго выбирал между капучино и латте, по сути, одинаковым кофе с молоком. Сигма не увидел, что тот нажал в итоге, спрашивать не стал. — Послушай. — Тяжело вздохнул Гоголь. — Ты нужен мне. Никого другого Федя не подпустит к себе. Он недооценил тебя, думал, что может убрать с помощью своей крысы. Ты свидетель наших преступлений, поэтому это было важно. Он не считает тебя за соперника. Ему не выгодна твоя смерть. — Но если меня хотели убить один раз, что помешает во второй? — У агентства теперь есть на тебя виды. — Откуда знаешь? — Невежливо спрашивать у фокусника секреты фокусов! — Николай демонстративно надулся. — Ах, Сигма, Сигма, не хочешь – не верь, тебе же хуже будет! — Ты не выносим. — Демонстративно закатил глаза. — Правда? И я тебе совсем не нравлюсь? — Нет. С фирменной улыбкой Гоголь смял стаканчик в ладони и выбросил его куда-то в шинель. Сигма и не заметил, когда тот оказался на столько близко, что дыхание коснулось чувствительного уха. Сверху вниз вдоль позвоночника рассыпались мурашки, в пальцах лёгкая дрожь, кажется, щёки и самый кончик носа тронул еле заметный румянец. Тихий, вовсе не свойственный Гоголю, смешок. — Не ври себе. Я привлекателен, так все считают. — Я не все. — Сигма пытался скрыться за последним глотком кофе. Николай раздражал до нервного тика, хоть и был прав на столь ничтожную долю — не стой он вплотную, менеджер и не заметил бы своей реакции. — Конечно! Меня мало кто интересует. Произошло событие, о котором Сигма никогда не думал и думать не собирался. Оно, как и остальные за последние сутки, никак не ложилось на его картину мира, точно отвергалось самим воздухом. А иначе от чего стало так душно? Обветренные, однако, на удивление, мягкие, губы Николая накрыли обкусанные, все покрытые ранками губы Сигмы. Совершенно не пошло — до звёздочек перед глазами контрастировало с образом шута, лишь мимолётное соприкосновение. Длинные пальцы дотронулись до виска, прошли вдоль уха, заправили фиолетовую прядь. Другая ладонь легла на линию челюсти, не давая отстраниться, большой палец огладил скулу. Сердце забилось в бешеном ритме, мир вокруг умолк. Его заглушал шум бушующей крови в венах. Никаких мыслей, в том числе оттолкнуть, убежать. Нет, хотелось ближе, больше, нежнее, теплее… Никогда такого не было с Сигмой. Его первый поцелуй случился с коллегой-террористом Николаем Гоголем, который должен был умереть, но чудом выжил и тем же чудом спас менеджера, на пустой заправке у побережья Сицилии, рядом с угнанным автомобилем, чья владелица сейчас лежала в собственном багажнике. Поцелуй кончился и спустя вечность, и слишком быстро. Взмах трепещущих ресниц, разные глаза горели чем-то неизведанном, тёмном, но приятно-горячим. Сигма прикрыл рот ладонью, отворачиваясь, пряча взгляд. Его обняли, прижали к себе ещё ближе. — Что ты делаешь?! – Возмущённый шёпот, задушенный, совсем тихий. — Неужели не понравилось? – Николай смеялся солнечно, заразительно... Искренне. Одна мысль – остаться здесь, не ехать дальше, забыться, выдохнуть. – Поехали. Мы долго тут, уже светает. Снова завёлся двигатель. Неаккуратно подняв колено, менеджер задел кнопку на бардачке. Тот открылся, без стеснения демонстрируя внутренности. Прямо сверху бордовая книжка с золотыми буквами: паспорт. Страх коварно забрался под водолазку, обвил склизкими, холодящими душу, руками, шею. Дыхание замерло. Меньше чем в метре от них за спиной теперь не безликое тело какой-то девушки, у неё есть имя – Виттория Кальдони. А рядом её убийца, тварь, не человек. Сигма только что целовался с ним. В животе неприятно опустело, будто бабочки в мгновение ока передохли. Закружилась голова, набежала тошнота. Сигмы прикрыл рот ладонями, выронив паспорт. – Что такое увидел мой дорогой ассистент? – Умолкни. – О, ты решил рассмотреть вещи нашей подрезанной птички? Согласен, я бы тоже полюбовался перед тем, как расстаться ней. – О чем ты? – На жаре труп совсем скоро начнёт разлагаться. Нужно скорее закапать его. Сигма ошибся. Чертовски сильно ошибся в том, что поверил монстру, на минуту поверил в лучшее.