Две правды и одна ложь

Он медленно сводит его с ума, то пугая, то сжаливаясь на некоторое время, ведя себя, как друг, с добротой, поддержкой, почти ласково, словно это не он причина кошмаров, после которых он утешает Цинсюаня. Ши в свою очередь ненавидит его за то, что мучает, но больше ненавидит себя за слабость, потому как не может не принимать эту временную фальшивую заботу, не может не говорить с демоном, из-за одиночества. Потому что кроме брата, который почти не появляется дома, у Цинсюаня никого больше нет, и если он не будет говорить хотя бы со своим мучителем, он сойдет с ума быстрее. Он знает прекрасно, чего добивается демон своими проявлениями доброты, когда не пугает его неделями, лишь проводит с ним время, как друг, слушает и рассказывает что-то в ответ, отвлекает от одиночества. Все это лишь для того, чтобы зависимый от единственного собеседника и сжираемый тишиной и одиночеством Цинсюань позволил себе притвориться, что верит ему, позволил себе на миг расслабиться в компании «друга», на миг забыть о реальности, в которой человек, с которым он болтает, — кровожадная тварь, питающаяся его душой. Все это, чтобы на один краткий миг Цинсюань так глупо позволил себе забыться и почувствовать себя хорошо и спокойно рядом с Хэ Сюанем, почувствовать себя в безопасности и почти-почти счастливым, а затем в самый подходящий момент напугать его вновь, усиливая тем самым страх и отчаяние в сотни раз неожиданностью и чувством предательства. Совершенно пустым, впрочем, ведь о каком предательстве может идти речь, когда прицепившаяся к Ши Цинсюаню тварь не скрывала своих мотивов ни единой гребаной секунды? Это происходит из раза в раз, снова и снова вот уже сколько лет, и каждый раз Цинсюань знает, на что покупается и что его ждёт, но все равно не может заставить себя этого не делать, и каждый чертов раз одинаково больно, как в первый. Он не злится на своего демона, на своего Хэ-сюна. Да, он зовет его так в те дни, когда тот дает ему передышку и становится его другом. Он не злится, ведь знает: такова природа демона. Он не может питаться ничем, кроме страха того конкретного человека, к душе которого прицепился, так что злиться на него — все равно, что злиться на тигра, будучи жалкой антилопой. А Цинсюань ей и является. Неспособный не поддаваться страху или хотя бы вознестись, чтобы защитить себя, жалкий, слабый. Когда ты такая легкая жертва, ты не можешь злиться на хищника, лишь только на себя. А Хэ Сюань всегда невыносимо голоден, об этом Цинсюань знает. В те дни, когда он дает Ши передышку и играет с ним в дружбу, он поглощает столько человеческой еды, сколько не смог бы съесть даже голодавший восемь суток человек, и все равно Цинсюань слышит, как живот демона громко урчит от голода. Как бы ни пытался Хэ Сюань заткнуть фантомную дыру в желудке, Цинсюань понимал, что демона невозможно накормить свининой и рисом, и что, как только голод станет невыносим настолько, что Хэ Сюань начнет слабеть, он вцепится в душу Цинсюаня вновь, как в единственное, чем он может на время насытиться. Это время он проводит, рассказывая своему никогда не выходящему из дома человеку о дальних королевствах, северных горах и лесах, о южном море, рыбах и морских драконах. Одной мимолетной паники Цинсюаня хватает, чтобы утолить голод демона на три дня. Три дня, в течении которых Ши может болтать безумолку со своим Хэ-сюном, а тот будет лишь молча слушать, изредка комментируя. Ши Цинсюань может даже осмелиться выйти прогуляться в город в компании того, из-за кого он обычно не решается это сделать. Он строит жалобные глаза, хоть и понимает, что именно такие прогулки, когда вокруг Цинсюаня не пустые стены, а десятки людей и событий, самые удачные для демона, чтобы что-то сказать и получить в несколько раз больше страха. Но все равно в душе надеется, что тот сжалится над ним и позволит ему прогуляться без новой пытки. В первую же такую прогулку надежды проваливаются, и Цинсюань падает и ломает ногу, когда демон говорит что-то зловещее в самый неподходящий момент. Тем не менее, сам же Хэ Сюань тогда и приносит его обратно домой, от чего не заплакавший от боли Цинсюань роняет невольную слезу от столь резкой и попросту невыносимой перемены от кровожадной твари к заботливому другу, который держит на руках аккуратно и бережно. Или же Ши Цинсюань себе это лишь выдумывает. Ши Уду в тот день ругается, причитая, что Цинсюань ни в коем случае не должен был выходить из дома, ведь с его проклятием это может стоить и жизни, и Цинсюань знает, что гэ прав. Знает, но все равно позволяет себе понадеяться, что в следующий раз, когда нога заживет, и он высунет нос из своей норы, все обойдется. Когда это происходит в следующие разы его «проклятие», к большому изумлению, выбирает либо пугать его легонько, либо не пугать вовсе, лишь молчаливой тенью за Ши Цинсюанем следуя, больше… оберегая как будто. Из-за своего проклятия Цинсюань регулярно видит кошмары. Он точно знает, что страх от них дает Хэ Сюаню силы тоже, ведь с ранней юности Ши вскакивал на постели с криком и рыдал в одиночестве, зажав себе рот рукой, чтобы не побеспокоить и без того редко спящего брата. Рыдал в тишине пустой комнаты, а то и вовсе под тихий хрипловатый смех. Теперь же Цинсюань, просыпаясь от кошмаров, слышит тихий рокочущий голос, говорящий, что это лишь сон, и чувствует руки, гладящие по спине, пока Цинсюань не успокоится. Он знает, что Хэ Сюань, держа его в объятиях в такой момент, лишь собирает из его слез энергию, но ничего не может с собой поделать. Оттолкнуть эти руки и остаться с кошмаром в полном одиночестве страшнее, чем позволить питаться своим страхом и гладить по голове одновременно. Цинсюань понимает прекрасно, что привычка успокаивать его после кошмаров Хэ Сюаню нужна лишь затем, чтобы заставить Ши ему доверять, чтобы потом мучить было проще. Но все равно поддается этой уловке вновь и вновь. — Когда я умру, — задумчиво спрашивает он однажды, пока они вместе пьют чай. — ты найдёшь себе нового человека, не так ли? Он не спрашивает, не мог ли бы Хэ Сюань проявить милосердие и найти себе новую жертву уже сейчас, до того, как Ши умрет. Знает, что это глупый вопрос, такие демоны никогда не оставляют тебя до того, как ты сойдешь с ума и покончишь с собой. Да и тот, что он в итоге задал, тоже риторический по большей части. Хэ-сюн, тем не менее, отвечает, причем не так, как Цинсюань ожидал. — Ты еще долго не умрешь, — говорит он спокойно, не глядя на него даже. — Почему? Я же знаю, что все жертвы таких, как ты, умирают рано. — Мне нравишься ты, — пожимает плечом Хэ Сюань. Сердце Цинсюаня подскакивает на мгновение, а затем болезненно сжимается, когда он напоминает себе, что нравится он скорее, как самое вкусное и любимое блюдо. Не «ты мне нравишься», а «из всех душ в мире смертных мне больше всего нравится твоя». Возможно, природная эмоциональность играет с Цинсюанем жестокую шутку и его страх и отчаяние на вкус особенно сладки. — Я не допущу твоей ранней смерти. Цинсюань от этих слов чувствует, как горло сдавливают слезы, но не может понять: от того, что его фальшивый друг не хочет его смерти, или от понимания, что это так же значит отказ прекратить его страдания, даже, если Ши Цинсюань попытается. Тот, впрочем, слишком боится смерти, а жизнь его недостаточно плоха из-за периодической доброты и дружбы Хэ-сюна, чтобы хотеть умереть. Но каждый чертов раз, утыкаясь лицом в костлявую грудь демона и позволяя спрятать себя в объятиях, Цинсюань дрожит и всхлипывает от неспособности предугадать, какие слова раздадутся над ухом в следующее мгновение: ласковое бормотание или зловещее предзнаменование. Цинсюань не знает и никогда не узнает, что его вознесшийся уже брат пытается найти человека, с тем же именем и датой рождения, что и у его братишки, чтобы поменять судьбы и обмануть демона, но проваливается, ни найдя ни одного. Ши Уду не знает, что даже если бы у него получилось, демон Хэ бы не отцепился, потому как привязался не к имени и даже не к судьбе, а к душе. Все, что Цинсюань знает, это, что его брат — бог, и не прекращал поиски способа освободить его от «проклятия» ни на секунду, а раз не нашёл, то его и нет, и остаётся лишь с проклятием смириться. Тем более, что с ним бывает хорошо. Тем более, что с каждым годом все больше и больше. Тем более, что Цинсюань к нему привязался. Ши Цинсюань не хочет больше надеяться ни на что, ничего больше не ждет, но не заметить, что Хэ Сюань с каждым годом ест все больше и больше человеческой еды, все так же неспособный насытиться, но упрямо питающийся лишь ей уже не три дня подряд, а неделю, невозможно. Цинсюаню не жалко, он кормит своего демона исправно и с удовольствием, даже толком не задумываясь о том, что заменяет тем собственную душу. Он позабавлено смеется, когда Хэ-сюн принимает из его рук пятую миску супа, стараясь не думать, что вместо этого тот мог просто довести Цинсюаня до истерики. Ему приятно, но он изо всех сил пытается не воспринимать это, как попытки демона не пугать его так часто. Просто потому, что чем дальше, тем сильнее Ши к своему демону привязывается, и кажется, позволь себе поверить в ещё чуть большее количество доброты — при первом же новом предательстве Цинсюань просто сломается. Но этого не происходит так долго, что Ши почти перестает вздрагивать и ждать подвоха. Со временем все сводится к тому, что Хэ Сюань питается лишь страхом, который окружает Цинсюаня плотным облаком во время и после кошмаров, впитывая его вместе с паникой и отчаянием, сцеловывая каждую слезинку с прекрасного лица. Цинсюань лишь плачет сильнее от чужой нежности и собственной привязанности. От чувства того, что он небезразличен, но и осознания, что кошмаров со временем становится меньше, а когда их станет слишком мало, чтобы Хэ Сюань поддерживал собственную энергию, его демоническая сущность вновь вернет Цинсюаню страх и боль жестокости дорогого сердцу человека. — Тише, солнце, я здесь, с тобой, — шепчет его кровожадный демон, мягко целуя Цинсюаня в макушку, и тот почти скулит от такого человеческого и нежного обращения. — Я всегда буду рядом, — бормочет Хэ Сюань, прижимая юношу к себе крепче. Больше всего на свете тот хочет лишь раствориться в этих руках и словах, поверить им и забыться. Но в голове звучат слова брата о таких демонах, как Хэ Сюань. Из трех утверждений, что они произносят подряд, как минимум одно всегда без исключения будет ложью. Чертова особенность вида. Даже если демон захочет говорить лишь правду, одно из трех всегда ложь даже против воли. Цинсюань мелко трясётся и считает. Первое точно правда. Значит, ложь либо слова о том, что Хэ Сюань всегда будет рядом, либо что бы то ни было, что он скажет следующим. Хэ Сюань мягко, почти невесомо и со всей бережностью этого мира берет лицо Цинсюаня в свои ладони и аккуратно целует мокрые от слез веки, после чего прикрывает глаза и прислоняется лбом ко лбу Ши Цинсюаня. — Я люблю тебя, — шепчет он, и крупные горячие слезы катятся по щекам Цинсюаня с новой силой, пока внутри него впервые за жизнь полную страха трескается душа.