Тихая смена

      Уже почти год я работаю в приемном отделении детского стационара дежурантом. То есть, сижу по ночам: прихожу в четыре дня, ухожу в восемь утра. Иногда прихожу в восемь утра, ухожу в восемь утра – на следующий день. Сплю по три часа, но к этому можно привыкнуть. Перспектива не слишком долгой жизни от недосыпа при таком раскладе больше радует, чем огорчает: отосплюсь в гробу, а он с каждым днем все ближе.       По крайней мере, я этим себя утешаю, в очередной раз оформляя самообращение. Когда приходят с жалобами на глаза, нос и уши, я говорю: «Это не к нам. Это в тринадцатую. Советская улица, пятьдесят девять». Родители возмущаются: «Ка-ак, нам теперь туда ехать? А что, у вас врачи посмотреть не могут? Ребенок плачет, ему больно!» Я говорю: «У нас нет специалистов и инструментария. Это не к нам. Тут только хуже сделают». Это – чистая правда. Когда нужно вырезать воспаленный аппендикс, никому в голову не придет приезжать в больницу, где нет хирургов, и требовать операции. Но почему-то из раза в раз приходится одним и тем же тоном повторять: «Нет, хирург не может вытащить пуговицу из носа. Он смотрит живот. Тринадцатая больница, Советская пятьдесят девять. Детские ЛОР-ы все там». Или: «Офтальмологи в пятой. Это на улице Зои Космодемьянской, четвертый дом. Нет, у нас нет офтальмологов». А еще: «Вам в челюстно-лицевую хирургию. Нейрохирург может только исключить сотрясение. Нет, он не смотрит подбородок. Челюстно-лицевые есть в РДКБ. Вам туда».       Я спрашиваю у матерей, которые не водили своего ребенка неделю в поликлинику, данные, чтобы экстренно оформить их к педиатру, и думаю: «Тебе в самом деле хочется сидеть здесь полтора часа в очереди, которая в любой момент может стать больше?» Она сидит. Не полтора, а два и больше – привозят ребенка по скорой, а такие проходят к врачу вне очереди. Это – чистая правда. Даже закон есть.       Я часто бегаю курить, но не потому что меня изводит зависимость. Постоянно устаешь слушать плач и крики. Детей я, впрочем, не виню – к ним-то, маленьким и беспомощным, какие вопросы? Вопросы к родителям, которые ждут неделю, пока малой или малому не станет хуже, а потом приезжают в стационар.       В три часа ночи я стою на улице, пока пациенты сдают кровь, и думаю, что мне нужно купить испаритель: кокосовая жижа со вкусом горелого пластика только портит настроение. На следующий день я забуду об этом из-за недосыпа и вернусь домой, не зайдя в магазин.       За шестнадцать часов работы я общаюсь с сотней людей. Под конец смены составляются сводки – в среднем получается, что сто тридцать человек оформлены амбулаторно, а еще двадцать госпитализированы. Из раза в раз те же вопросы, те же диалоги.       «Что у вас?» – спрашиваю я. «Нам бы рентген сделать, а то она как-то плохо кашляет», – отвечают мне. Я говорю: «Рентген при госпитализации». Раньше, когда анализы делали всем обратившимся, люди приезжали просто сдать их, и тогда в приемном народу была тьма-тьмущая. Теперь меньше.       Прошлая смена у меня выдалась тихая, потому что пациентов пришло мало. Только коллега Марина рядом кашляла и все сетовала на то, что запись к врачу у нее только через месяц. Я не знаю, как поддерживать диалог со старшими, поэтому просто понимающе киваю, хотя, на самом деле, всякому пониманию во мне места не находится от усталости. В коридоре упала в обморок лаборантка. Она шла в реанимацию, чтобы взять кровь у только поступившего с отравлением таблетками ребенка. Рассыпались пробирки, разбился капилляр Панченкова и закатился под сиденья штатив. Марина пошла за нашатырном спиртом, оставив меня искать тонометр. Он сломался: манжета надувалась, а стрелка не двигалась. Свалили обморок на усталость.       На сегодняшней у Марины кровь идет носом. Пачкает распечатанную историю болезни – приходится переделывать. В конце концов, я забираю всю документацию. Журналы в крови. Я думаю о том, как завтра буду объяснять это старшей медсестре, если она придет – в последнее время она часто пропадает на учебе (что-то вроде курсов повышения квалификации). Я думаю о том, что в этот раз точно нужно не забыть купить испарители. Я много о чем думаю, пока не вспоминаю, что травматолог должен был принести амбулаторные карты часа три назад. Выйдя из-за стойки регистрации, я иду к нему. Обычно это делала коллега, но ей сегодня совсем плохо. Я говорю ей, что лучше бы сходить экстренно к терапевту, а то она так помрет. Предлагаю «Пенталгин», но она только мычит что-то в ответ и падает лицом в стол. Я тяжело вздыхаю – придется, наверное, дорабатывать смену в одиночку.       Прохожу мимо кабинета уролога, лениво удивляясь сидящим к нему пациентам. Урологу мы звонили еще днем, а сейчас третий час ночи. Звонить надо, чтобы врачи приходили из отделения – в приемном они подолгу не сидят. Неужели, уролог на операции? Не помню. Делаю пометку, что надо уточнить у Марины. Я спрашиваю у пациентов, не осматривал ли их врач, а они мне ничего не отвечают. Видимо, тоже устали.       Свет мигает, и коридор погружается в темноту. Я боюсь темноты, но еще больше боюсь, что завтра меня вызовут посреди дня исправлять косяки. Со мной пока такого не было, но с другими – да. Поэтому я дохожу до кабинета травматолога.       Врач сидит за столом. Тринадцатилетке с переломом бедра на лежачей каталке я завидую – он не двигается, кажется, спит. Тоже хочу спать. Но раз другая медсестра не может работать, то буду за двоих пахать всю ночь. Родители в кабинете на кушетке – мать сидит, положив голову на плечо отца. Хорошо им. Если получится, то в пять все-таки уйду, а Марина пусть сама как-нибудь справляется. Так же тоже нельзя – на одного человека всю работу сваливать. Взяла бы больничный, может, мне другую медсестру в пару поставили.       Я захожу чуть дальше, оглядываю подоконник, на который обычно складывают амбулаторки. Вместо них вижу лишь смятые и разорванные бумаги с темными пятнами. Вздыхаю, возвращаюсь за компьютер и ищу осмотры в «ПроМеде», чтобы распечатать. Он долго находит мне нужных людей, еще дольше загружает их электронные медицинские карты. Я чувствую с «ПроМедом» духовное единение – мой мозг работает так же худо.       К пяти утра я собираю большую часть амбулаторных карт. Еще раз звоню урологам – не берут трубку. Захожу к травматологу – мальчик с переломом, очнувшись, ползет ко мне. Дежурно спрашиваю: «Вас кладут?» Он мычит что-то нечленораздельное в ответ, и я ухожу, предупредив, что при госпитализации нужно будет сдать мазок на коронавирус.       Я слышу, как раздвигаются двери. Еще кого-то нелегкая принесла. Нет покоя в нашем хуторе, думаю, когда возвращаюсь за стойку.       – Что у вас?       Сначала я не вижу пациентов и приходится встать на цыпочки. Мать и ребенок, ползут, как мальчик у травматолога, только у матери ног нет вообще. Кишечник красно-синей змеей тянется следом. Ребенку на вид лет пять, но синяки у него глазами почти как у меня. Раздвижная дверь закрывается, сдавливая его голову, и так разбитую – осколок черепа, держась на лоскуте кожи, болтается перед его правым глазом. Я морщусь. Больно, наверное. Это к нейрохирургу?..       – Документы ребенка есть? – спрашиваю я, приготовившись оформлять.       Может, к педиатру? Он бледный какой-то. Анемия, наверное. Хотя, скорее, все-таки нейрохирург – он посмотрит и, если будет нужно, позовет педиатра на консультацию.       Они заползают за стойку. Говорю:       – Вам сюда нельзя. Заполняйте анкету, вас без документов врач не примет.       С мягкого детского черепа сползает кожа. Воздух с душком и пахнет кислым. Беру ребенка под мышки, отношу назад, надеясь, что мать пойдет (поползет) за мной. Немного света падает на ее руки, искусанные, с ободранными в кровь ногтями. Я думаю: пьяная, может?       Когда я оставляю ребенка на сиденье, кусок кожи с его головы шлепается на пол вместе с ухом.       Я говорю:       – ЛОР не к нам, у нас ЛОР-ов нет. Ни специалистов, ни инструментов. Это вам на Советскую пятьдесят девять.