СМЭХ

      Каждый раз я с замиранием сердца сижу под бронированной дверью в мучительном ожидании. Каждый раз моё сердце пропускает один удар, стоит таймеру показать на одну миллисекунду больше выверенного времени. Каждый раз… Каждый раз я проклинаю себя, родителей, Империю и всю Вселенную. Но больше всего — его.       Служба элитных войск тяжела и смертельно опасна. Гораздо опаснее, чем у других. Разумеется, подобный риск сопряжён со стрессом, от которого нужно как-то избавляться. И если просто элита напивается до поросячьего визга, то элита элиты заслуживает собственный антистресс.       И этот антистресс — живые люди, воспитанные так, чтобы могли помочь элитным войскам. Психологи — в большинстве своём — «казённые». А персональные «антистрессы» есть у так называемых СМЭХов — Совершенных Модифицированных Элитных Ходоков. «Ходоками» их прозвали гражданские, но это в итоге закрепилось за ними. СМЭХам выдают собственного «психолога», который кроме разговоров по душам умеет вести хозяйство, следить за домом, оказывать медицинскую помощь и прочие «мелкие пыльные» дела. На подготовку одного такого уходит тринадцать лет. С восьмилетнего возраста будущий «антистресс» учится поддерживать беседы на любые темы, танцевать, петь, следить за домом, готовить, определять типы болезней и увечий, лечить их и оказывать первую медицинскую помощь. В двадцать один — контрольный экзамен по всему курсу, а после — передача «в хорошие руки».       Вот так просто, живых людей отдают первому попавшемуся СМЭХу, которого ещё не «наградили» за службу Империи. Полгода — а, кажется, целую вечность — назад точно также отдали и меня. Самую лучшую воспитанницу этого престижного курса. Я не была из бедной семьи, а родители хотели хорошо устроить меня в жизни. Быть офицерской женой сейчас невыгодно, а вот стать «спутницей» СМЭХа — ещё как. И восьмилетнюю меня сдали на курсы, некогда бывшими курсами для офицерских жён. Программу переделали, добавили много нового, и запустили обучение по ней.       Будучи маленькой, я мечтала, что однажды придёт благородный воин и заберёт меня с собой. И мы будем жить долго и счастливо, и умрём в один день. Что же, про «умрём в один день» я была права. Ведь со смертью СМЭХа умирает и его «питомец», то есть тот самый «антистресс». Возвращаясь со службы, СМЭХ обязан на один час лечь под сканеры, которые проверяют его состояние, ищут повреждения и заражения. За этот час, если Ходок смертельно ранен, он умрёт. Тогда приборы фиксируют его смерть и отправляют сигнал начальству. А то посылает отряд зачистки, активирующей протокол по сжиганию биологических форм жизни в пределах квартиры умершего. Никто, естественно, не предупреждает «питомцев». А зачем? Ты уже и так «хорошо» послужил — вон, твой СМЭХ умер. Так зачем тебе дальше существовать?       А дверь в комнату с приборами запирается изнутри и её никак нельзя открыть. Там тоже есть сопла сжигателей — так что тело Ходока всё равно сожгут. А нам лишь остаётся сидеть под дверью в немой надежде, что он ещё жив, что вот сейчас дверь откроется, тебя одарят хмурым взглядом, но ты будешь рад этому. Живой. Значит, не сегодня…       И вот прямо сейчас я нервничаю из-за того, что осталось совсем чуть-чуть, а вдруг…? Нет, нельзя так думать! Он живой. Живой…       Когда тихо зажужжал механизм открывания дверей, я вздрогнула, но вскочила на ноги, выключив таймер. Он был жив. Снова смотрел на меня хмурым взглядом, словно до сих пор не понял, почему я сижу под этой дверью. Уже полгода я делаю так, а ему всё равно.       Я лезу из кожи вон, чтобы он перестал смотреть на меня, как на щенка, которого он совсем не хотел получать. И выкидывать жалко, и зачем ему это всё. Но я всё равно продолжаю подгадывать время так, чтобы еда оставалась горячей, пока он её не съест, чтобы одежда всегда была свежей, выглаженной, а квартира — чистой и уютной. Но он воспринимает это всё так, словно так и должно быть. Будто бельё само собой постирается и выгладится, а еда приготовится.       От него не дождёшься даже «спасибо». Крайне редко он говорит его, причём так, будто его заставили. Поэтому мне приходится не попадаться ему на глаза лишний раз. Вдруг прогонит? И куда мне потом деваться со станции? Мы в космосе, а рейсы здесь только для военных. Нас же привезли — и всё. Ну, есть ещё грузовые суда, но на них ни за что не проберёшься — охрана. Поэтому приходится делать всё, чтобы не выгнали.       Ест он молча и быстро, наверняка ещё и вкуса не чувствует. Ты стараешься, готовишь, а ему — всё равно. Я молча делала другие дела по дому, чтобы не мозолить ему глаза. Как поест — сам посуду загрузит в посудомоечную машину, не маленький.       Потом снова запрётся в своём личном отсеке, оставляя меня наедине с моими мыслями. Бездушная мясная машина — вот кто он. Машина, которой дают команду, и она выполняет всё в точности до конца, уничтожая то, что будет мешать ей, на своём пути. Вот почему их назвали именами бессмертных, неуязвимых и безжалостных, несущих всем смерть. Ходоки. Мёртвые внутри, якшающиеся с болью, ненавистью и смертью. Мне до сих пор не по себе, когда я всё же смотрю ему в глаза. Словно смотрю в глаза машины: бездушные, холодные, по цвету сами напоминающие лёд и ледяную пучину бескрайнего океана.       Я ненавижу его всем сердцем. Разве я заслужила это? Заслужила быть прислугой у того, кто даже не понимает ценность жизни?!       В Бездну всё… Я заперлась в своей спальне, сползла по стене на пол и зарыдала. Звукоизоляция здесь хорошая — не докричишься даже до того, кто под твоей дверью стоять будет. Так что он не придёт меня утешать. Да и в любом случае не пришёл бы…       Мама… Папа… За что вы так со мной? Потому что я была старшей? Потому что я училась в школе из рук вон плохо? За что мои родители отдали меня сюда? Я легла на мягкий ковёр, устилавший мою комнату, обняла колени руками и закрыла глаза. Как же больно… Заберите меня, прошу…

***

      Здесь всегда так светло. Большие окна, светлые стены и пол, высокие потолки. Это место такое спокойное и… уютное?       Я здесь уже месяц. Может, чуть больше — здесь немного отличается количество часов в сутках. Кругом одни девчонки. Восьмилетние, как и я, или старше. Я знала, что именно в этом здании жили и обучались девочки до двенадцати. Потом перевод в среднее звено, где их обучали до семнадцати, и после — старшее.       Мне здесь понравилось. Это место такое спокойное и уютное. Здесь вкусно кормят. И учителя добрые. Мне интересно изучать всё. Я уже хорошо писала, выработала красивый почерк. А ещё меня определили на дополнительные уроки по музыке. Я неплохо пела, а ещё меня стали учить играть на скрипке. Это очень старое искусство, оно зародилось ещё в те времена, когда люди и не думали, что полетят бороздить просторы Галактики.       У меня в подружках вся группа! Мы живём очень дружно. Встаём вместе, вместе ходим на зарядку и завтрак, а потом на занятиях помогаем друг другу. Тут так хорошо.       И госпожа Фэйбл часто рассказывает нам, что это большая честь учиться здесь. Что мы все станем жёнами благородных воинов. Как в сказках!       И сегодня нам на уроке рисования сказали нарисовать, каким мы видим нашего будущего мужа. Конечно я нарисовала его высоким, сильным и красивым! Он будет самым-самым! И я буду любить его целую вечность!       Хоть я и маленькая, а уже хочу замуж. Ведь это здорово иметь такого мужа!

***

             Будильник вырвал меня из сна. Кожу на лице стягивало от засохших слёз, а тело болело после сна в неудобной позе. Я едва смогла подняться, отключить будильник и умыться. Посмотрела на себя в зеркало и скривилась. Лицо опухло, глаза были красными. Я плакала даже во сне.       Какой же я была дурой! Нужно было сбежать. Вот только как? Рука невольно коснулась груди. Ублюдки всё просчитали. Внутри меня — бомба. Самая настоящая бомба, которая взорвётся, если я покину это место. Ещё тогда… мне вживили её ещё тогда! Я просто рабыня. Всю жизнь была рабыней.       Спокойнее… Нужно идти приготовить ужин. Я не хочу, чтобы он размазал мои мозги по стене.       В конце-концов, ему плевать на меня. Ну выйду к нему заплаканная — в первый раз что ли? Он уже привык к этому, даже не посмотрит. Так что я вышла из своей спальни и направилась на кухню.       Провизию привозили грузовые корабли раз в месяц. Огромные ящики сами СМЭХи вкатывали в свои квартиры, а после упаковывали их в специальные ниши на кухне, служившие кладовой. Так что жизнь на станции ничем не отличалась от жизни на планете. Разве что на улицу не выйдешь — там вакуум. Я не хотела бы задохнуться в бесконечной пустоте.       Ходока не было видно. И это к лучшему. Я достала из кладовки консервы и упаковки крупы. Не хочется мучиться с приготовлением чего-то более сложного. Каша с мясом — легко и быстро. Тем более жрёт он как не в себя и ему нет дела до того, что я готовлю.       Когда еда была готова, я быстро накрыла на стол. Мне даже не пришлось идти за ним — сам выполз. От его вида у меня внутри всё похолодело…       Он был огромным. В броне он совсем превращается в великана, но и без неё он — гигант. В полтора раза больше обычного мужчины. Высоченный, широкий с бугрящимися мышцами. Я едва ли могу обхватить его руку — мышцы так и бугрятся. И при этом его глаза всё такие же бездушные.       Он молчит, даже не смотрит в мою сторону. А мне приходится остаться здесь, чтобы поесть самой. Не помирать же мне с голоду? Иногда я всё же не выдерживала и смотрела то на него, то на его тарелку. Ел за четверых. Такого прокорми попробуй. Неудивительно, что объёмом эти ящики с провизией такие, что туда трое СМЭХов укомплектоваться могут.       Я быстро прибралась и снова ушла к себе. Не было желания находиться рядом с машиной для убийств. Вот только взгляд наткнулся на вмятину в стене, которую пытались прикрыть голографическим растением. Не помогло — свет лишь сильнее выделил вмятину. Я замерла, прекрасно помня тот день, когда воочию увидела, насколько сильны Ходоки.       Тогда я ещё тешила надежды на нормальную жизнь. Ещё была искорка прежнего задора и надежды, что всё это сказки, что всё будет нормально. Но вот оно — доказательство обратного.       Я тогда выбралась из его квартиры, чтобы пройтись по коридорам станции. Все коридоры огибали огромный зал, оформленный под зимний сад, но являвшийся «холлом» для станции. Здесь часто отдыхали другие жители. Я облокотилась об ограждение и смотрела сверху вниз на сновавших там людей и улыбалась. Жизнь мне казалась прекрасна. Потом взгляд наткнулся на Ходока, которого везли на носилках.       Даже свысока я видела, что он был бледен и трясся. Что с ним? Передозировка? И когда санитары остановились, чтобы передать бланк подбежавшему медику, СМЭХ вдруг порвал сдерживавшие его ремни и схватил за голову санитара, который попытался вколоть ему успокоительное.       Я и не знала, что человеческий череп настолько хрупкий. Но уже через секунду Ходок раздавил голову несчастного, пол залила смесь крови и мозгов. Я закричала от ужаса, меня тут же схватили сзади и подняли в воздух, второй рукой закрывая глаза. Хватило и мгновения, чтобы я начала вырываться, думая, что и этот Ходок раздавит меня.       Но он занёс меня обратно в квартиру и поставил на пол в моей спальне. Я с ужасом смотрела на него, и это был единственный раз, когда в его глазах хоть на мгновение промелькнуло какое-то чувство, а сам взгляд стал осмысленным. Он… извинялся? Не словами — взглядом.       Но с тех пор я знала, что для него не составит труда меня раздавить. СМЭХи сильнее людей схожей с ними комплекции в семнадцать с половиной раз. Они без труда гнут почти любой металл. А голым кулаком способны проломить стену кирпичного дома. И даже вся станция, созданная из исключительно крепчайших сплавов, не могла выдержать их гнева. В гневе Ходоки были способны оставить глубокие вмятины на любых поверхностях здесь.       Я не знала, из-за чего гневался этот Ходок, с кем я жила, ведь вмятина уже была, когда я прилетела сюда.       Вернувшись к себе, я легла на кровать и уснула. Я давно перестала бояться, что он придёт ко мне и убьёт. Пусть облегчит мои страдания…

***

      Здесь всё также светло, а взрослые пытаются создать уют. Ага, как же! Иначе мы сами не видим, что происходит вокруг? Это тюрьма, самая настоящая тюрьма!       На окнах решётки. С красивыми узорами, и кажется, что они здесь чтобы защищать нас от воров и недоброжелателей. Но нет. Они крепкие, они созданы из таких металлов, что тут невозможно выбраться через окна без лазерного резака. Они просто удерживали нас здесь.       И забор. Он в высоту около семи метров, а сверху — колючая проволока под напряжением. Нам отсюда не выбраться — ни за что и никогда.       Неделю назад Анниль нашли уже мёртвой на заборе. До этого она месяц воровала одежду и простыни из прачечной, а после стащила где-то крюк. Вчера Люсиль вспорола себе горло, когда чистила картошку на обед. Её нашла старшая воспитательница.       Вчера перед сном Милли дала мне заточку, сделанную из украденного десертного ножа. Сегодня утром её нашли мёртвой. Кто-то изрезал её ножом. Вовремя я догадалась выкинуть эту заточку. Её сестра билась в истерике и обвиняла во всём меня. Я понимаю, почему.       Слишком быстро я поняла, что если хорошо учиться, то будет шанс — совсем крохотный, но будет! — что жизнь наладится. Что отдадут кому-нибудь из элиты, а они более снисходительны к своим «зверушкам». Я старалась. Лезла из кожи вон, чтобы доказать, что достойна. И другие меня ненавидели за это. Ведь у них этого шанса не было. Они не были готовы жертвовать собой подобным образом.       Они думали, что легче терпеть побои от воспитателей, чем стараться доказать им, что ты что-то да знаешь. Что ты достаточно умная и будешь хорошей «зверушкой», которая не противоречит своему хозяину.       Может, у меня действительно был шанс на хоть какое-то будущее?

***

      Утро. Назойливый будильник. А я почти всю ночь не спала из-за кошмаров. Пару раз я просыпалась, не чувствуя своё тело, но чувствуя, как задыхаюсь. Ни мускулом не пошевелить, крик застрял в горле, но я даже губ толком разомкнуть не могла. Глаза то и дело закрывались, и было страшно. Мне нужно видеть!       И всё, что я видела, так это гигантский силуэт, нависший над моей кроватью. Хотелось кричать, но я не могла. Хотелось бежать, но тело словно парализованное.       Когда я всё же смогла пошевелиться, то закричала от бессилия. Никакого силуэта не было. Всего лишь мой искалеченный разум…       Как же мне плохо…       Всё, как и раньше. Подъём, душ, готовка завтрака. Я снова стараюсь не смотреть ему в глаза. И на ум внезапно приходит мысль. Вопрос. А какое же у него имя? Я не помнила… или даже не знала. Он не говорил. Ровно как и о моём не спрашивал.       Его взгляд ощущается кожей. Как же мерзко… Словно видит насквозь. Словно читает мысли. От такого ничего не скрыть.       И снова он ушёл к себе, а я заперлась в своей спальне. На душе гадко. Я достала из-под кровати свой чемодан и вынула из потайного кармана несколько фотографий. Все улыбаются… Мама, папа, мои братья и сёстры… и я. Я ведь ещё не знала тогда. Искренняя улыбка, задор в глазах. Эта девочка не похожа на меня.       У меня мешки под глазами от недосыпа, у меня бледная кожа, обострились черты лица. И глаза постоянно красные, а губы кровоточат — я их кусаю. Как же меня изменили… Я ведь сама прогнулась. Могла сражаться дальше, но поняла, что без толку. Я слаба. Моих сил не хватит.       Всё из-за него… Это он виноват! Ну неужели непонятно?!       Или… или нет? А ведь если он умрёт, то умру и я. И мне страшно. Мне не хватает решимости покончить со всем. Ещё тогда не хватило. А сейчас? Я привязалась к нему. Всё равно привязалась, словно он — единственный, кто может меня вытащить из всего этого ада.       А ведь и правда… Мы с ним в одной лодке с продырявленным дном. Пытаемся вычерпать всю воду, чтобы доплыть до берега, который не видим. Про который лишь догадываемся. Но где он? А далеко ли он? Этого не понять. И если он опустит руки — моих сил вытащить нас не хватит. Он же сильный. Он же мог легко нас вытащить.       Но тогда почему мы всё ещё здесь?!       Я подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Губы дрожат. Хочется плакать, но у меня уже нет сил. Пожалуйста, кто-нибудь… Просто заберите меня из этого ада…

***

      Меня отвели в медкабинет. Провели стандартный осмотр, а после вкололи что-то. И затем — всё как в тумане. Обрывками помню яркий свет, запах крови и антисептика. Холод в груди, будто там всё было открыто.       Проснулась с жуткой головной болью и очень хотела пить. Медсестра дала мне напиться. Через час мне стало легче и я пошла в туалет. Грудь чесалась. Я задрала сорочку и увидела свежий шрам на груди. Огромный. Он тянулся от ключиц до солнечного сплетения, и шириной был с два моих пальца. Было больно его трогать. А ещё мне больно дышать.       Меня выписали на следующий день. Старшие сказали, что в меня вшили бомбу. И показали такие же шрамы, только уже побледневшие. Вот как… В нас вшивают бомбы с маячками. Если мы сбежим — нас просто разорвёт на куски.       Теперь я понимаю, что лучше было согласиться с Нилли и спрыгнуть с крыши. Я рабыня. Настоящая рабыня. Только рабам вшивают подобные устройства.       Мне больно. Хочется плакать, но нельзя. Воспитатели вчера избили одну девушку, которая зарыдала. Просто так. Уронили на пол и начали пинать. Нужно вести себя подобающе. Не нужно привлекать внимания.       Мне нужно лишь немного времени… Я… я должна это сделать. Должна! Обязана!       Я хочу быть свободной…

***

      Он снова улетает. Мне даже не нужно выходить, чтобы понять это. У меня просто такое чувство… я ведь уже изучила его достаточно, чтобы понимать.       Пусть улетает. Мне нужно побыть одной. Я лишь крепче обняла подушку и зажмурилась, стараясь не издавать звуков. И тут же раздалось тихое шипение открывающейся двери. Он зашёл ко мне? Зачем?       И ходит бесшумно… Он такой огромный, но не издаёт ни звука. Я лишь по ощущениям могла сказать, что он подошёл к моей кровати и около минуты так и стоял, нависая надо мной неподвижной громадой. Так страшно…       Но если хочешь убить меня, то убей! Не мучай! Чего тебе стоит? Я же видела, как вы убиваете! У вас ни капли сожаления в глазах нет! Вы даже не знаете цену человеческой жизни!       И он ушёл… Я зарыдала. Уже без слёз. Мне тяжело… А если он не вернётся? Что тогда?        — Пожалуйста… — и свой голос мне показался чужим. Я так долго не говорила. Голос тихий и охрипший, совсем слабый. — Только вернись, прошу…       Со стороны двери раздался тяжёлый вздох, но мне, наверное, показалось…

***

      В душевой уже никого. Ещё три месяца до финальных экзаменов, а воспитанниц уменьшилось втрое. На прошлой неделе четверых сняли с забора, а одну нашли в душевой. Она специально натёрла пол мылом, прежде чем пройтись там и разбить себе череп о возвышение, на котором мы обычно оставляли полотенца.       Я помнила, как месяц назад до этого одна девочка получила сотрясение, случайно поскользнувшись в душевой. Тогда ей повезло упасть просто на пол. А эта… Эта специально упала. У неё руки были в мыле — не успела смыть.       Я отключила воду и закуталась в полотенце. Нужно взять расчёску. Все волосы спутались…       Я замерла. На полке лежало лезвие от бритвы. Острое, новое… Я взяла его в руки и едва не порезала пальцы. Может, всё же решиться?       В душевой было жарко и зеркала запотевали от горячей воды. Но я всё равно разглядела в зеркале напротив себя. С мерзким красным шрамом на груди, с перепуганным взглядом. Я могу убить себя? Ведь нужно лишь решиться…       И всё же я не смогла. Глядя на сочащуюся из пальца кровь, я испугалась боли. Не такой смерти я хотела. Царапины саднили ещё неделю. А время, когда всё решится, неумолимо приближалось. Нужно повторить весь материал… Я должна сдать всё на «отлично».

***

      Из сна меня выдернул звук сирены. Что стряслось? Освещения практически никакого не было, а аварийное настолько тусклое, что толком рассмотреть ничего не получалось. Я встала с кровати и едва смогла на ощупь и по памяти дойти до дверей квартиры, чтобы открыть их. И лишь успела рассмотреть чей-то нечёткий силуэт, как мне заткнули рот рукой и втолкнули обратно в помещение.        — Молчи, — прорычал незнакомый мужской голос. Я попыталась увернуться и закричать, но он схватил меня и без труда оторвал от пола даже одной рукой. И я узнала его. Неужели, тот самый Ходок? Мой Ходок?       Освещения нигде не было. Он чертыхался, впотьмах неся меня в свою комнату. Когда мы зашли, мужчина поставил меня на пол, а сам нашарил рукой фонарь, включил и вручил мне. Я впервые так близко видела его лицо, и мне стало не по себе.       Это уже не была та маска, которую я видела. Это было лицо живого человека. С живыми глазами, с живой мимикой. И сейчас оно было напряжённым и даже… испуганным?        — Молчи ради всего святого! — шикнул он и кинулся к шкафу. А почему он не в броне? И что за след на поддоспешном костюме? Кровь!?        — Ты ранен, — прошептала я. Но Ходок не ответил. Он выхватил из шкафа и тут же напялил на себя патронаж, винтовку и прицепил пояс с аптечкой. Заткнул за пояс два ножа и подошёл ко мне вплотную.        — Ты хочешь умереть? Или ещё хочешь жить? — вопрос, который заставил меня усомниться в собственном решении. Неужели, у меня был шанс оказаться вне всего этого?        — Не убивай…        — Я тебя не трону.       И тут же схватил за руку и вытянул в коридор.       Пахло кровью и палённой плотью. Где-то вдалеке звучали выстрелы. Но мой Ходок молча волок меня по коридору. Спереди раздались спешные приближающиеся шаги, и меня оттолкнули за выступающую колонну, а сам мужчина схватил винтовку и прицелился.       Четыре чётких выстрела — четыре трупа смотрителей, растянувшихся в багровой луже крови. Меня снова схватили за руку и поволокли дальше. Куда мы шли? Я сама не знала. Но хотелось верить, что там будет свобода.       Было страшно, но Ходок тянул меня дальше и дальше. Петлял по коридорам, периодически отстреливаясь от смотрителей. Пару раз его задели, но он не обращал внимания на свои раны. Потом мы дошли до… спасательных ботов?       Ходок открыл ближайший бот и втолкнул меня в него. Оглянувшись назад, сам забрался следом и запер люк, тут же активировав его.       Бот был сравнительно небольшим кораблём, по размерам как три спасательных капсулы, но с автоматизированной системой управления. Он будет искать безопасный маршрут и его цель одна — спасти свой экипаж.       Это мне объяснил кто-то из местных в первую неделю. На случай, если нужно будет покинуть станцию. Но… но бомба?!       Мужчина скинул всё вооружение на пол, а после вскрыл контейнер от аптечки бота и откинул от стены кушетку.        — Я знаю про бомбу, — проговорил он, откладывая на откидной столик скальпель и несколько незнакомых мне приборов. — Ложись и ни о чём не думай. У меня не больше часа, чтобы обезвредить обе бомбы.       Обе? Он сказал обе?!       Но прежде, чем я успела спросить, на меня нацепили маску с анестезией и я погрузилась в сон.

***

      Меня отдают. Сегодня. Мне и страшно, и хочется надеяться на лучшее. Вдруг повезёт? Вдруг он не окажется сволочью? Я не надеюсь на любовь, но хотя бы на какую симпатию, чтобы он не пытался мне навредить.       Ну вот и всё. Прощай, тюрьма. У меня немного вещей. Пообещали, что выдадут ещё одежду, когда прилетим на станцию. Так что у меня с собой просто полупустой чемодан.       Прощайте стены, причинившие так много боли и увидевшие так много наших секретов. В этих стенах гибли сотни воспитанниц. Как же хочется, чтобы больше никто сюда не приходил. Но во дворе я видела новеньких. Восьмилетние девочки, ещё не знающие, как трудно им придётся. Что каждую ночь потом они будут думать лишь о том, как бы умереть. Что потом будут рыдать из-за установленных в них бомб. Что всё ожесточится.       Вот и воспитательница. Госпожа Фэйбл. Всё такая же, только морщины стали глубже и волосы сильнее побелели. А взгляд всё тот же надменный. Добрым она смотрит только на малышню, а на старших — с презрением. Ну конечно. Не она же носительница бомбы в своём теле. Она же не терпела побои. Она же не соскребала запёкшуюся кровь человека, которому ещё вчера улыбалась и с которым планировала предстоящие праздники.       Прощай, тюрьма. Да здравствует свобода.

***

      Снова как в тумане. Я вижу его, склонившегося надо мной. Моя футболка разорвана, я едва могу двигать головой, но на краю зрения вижу, что моя грудь окровавлена, как и его руки.        — Всё будет хорошо, — шепчет Ходок, увидев, что я открыла глаза. — Я обезвреживал бомбы… здесь ничего сложного… скоро всё закончится…       Как же хотелось сказать ему «Спасибо».       Туман прошёл через какое-то время. Мою грудь сдавливала повязка, успевшая пропитаться кровью. Сил почти не было, но я смогла вытянуть шею, чтобы взглядом отыскать Ходока.       Он сидел у противоположной стены. С обнажённым торсом и вскрытой грудной клеткой. И жил! Он умудрялся оперировать себя, глядя в висящее перед ним зеркало. Из-за крови я почти ничего не различала, но точно могла сказать, что видела провода. В него тоже вшита бомба?       Бот был достаточно ярко освещён, так что я видела его глаза. Зрачки в них были расширены, несмотря на яркий свет. Значит, он под действием препаратов. Он не доверил мне операцию… Да и что я там могла?       Было больно смотреть на то, как он мучается, стискивает зубы, но продолжает пальцами подцеплять провода, торчащие из его же грудной клетки. И искать. Искать провод, который подпитывал бомбу. А когда нашёл — с тем же спокойным лицом перерезал его.       Доставать бомбу он не стал. А дрожащими руками попытался сдвинуть края раны и зашить себя. К этому времени мой наркоз уже окончательно выветрился, и я смогла встать.       Обработав руки, я присела перед ним и взялась за иглу сама. Ходок посмотрел на меня удивлённо, но его губы дрогнули в улыбке. Он позволил мне зашить себя, а после наложить повязку. Это я умела делать. Столько раз лечила его раны, столько раз зашивала особо большие раны.       Он сполз ниже по стене, что я попросту легла на него, чуть сдвинувшись вбок, чтобы не беспокоить свежую рану. Ходок облизал свои сухие губы и заговорил.       Он говорил много, постоянно сбивался, а по его щеке единожды скользнула слеза. Он говорил, как человек, который всю жизнь молчал и наконец смог говорить. И рассказал мне всё.       Ходокам ни капли не легче. Их ещё восьмилетними мальчиками забирают из семей. Начинают тренировать как воинов. Изнуряющие тренировки, употребление ограниченных доз яда в пищу, избиение — это лишь малая доля всего, чему он подвергался. Ему также в старшем звене вшили в тело бомбу. Если Ходок ослушается начальство, попробует сбежать — его разорвёт на мелкие куски.       Он знал и о моей судьбе. Потому не трогал. Но ему хотелось поддержать меня, вот только… только их пичкали препаратами в ненормальных дозах, от чего СМЭХи казались теми самыми машинами. Препараты просто глушили все их эмоции, ведь идеальным — совершенным — машинам не требовалось показывать чувства.       Но тот медик, что и колол им препараты, погиб. И тогда Ходоки, не получившие новой дозы и до этого страдавшие от ломки, осознали себя полностью. Они были как маленькие дети, не понимающие ничего вокруг. Но быстро сообразили, что это их единственный шанс сбежать. Вернувшись на станцию, они устроили саботаж. Нескольким не удалось избежать наказания, но остальные смогли вырваться. И точно также должны были спасти тех, кто был им дорог, а после садиться на боты и улетать.        — Спасибо, — прошептала я и губами коснулась его плеча. Мужчина ласково посмотрел на меня и улыбнулся, крепче прижимая к себе.        — Это тебе спасибо, — совсем тихо прошептал он. — Благодаря тебе я и стремился к свободе… Поспи, я разбужу, когда мы прилетим.       Я закрыла глаза, впервые погружаясь в спокойный сон, чувствуя его силу, которая защитит меня от любых опасностей. Неужели я свободна…

***

      Она уснула. Подействовали успокоительное и снотворное, вколотые ей заранее. Пусть поспит. Она наконец почувствовала себя свободной. Пусть даже в последние часы своей жизни.       Я не верю в счастливые концы. Шанс того, что нас спасут, крайне мал. Кислорода в боте нам хватит ещё на пару часов. Снотворное будет действовать около десяти часов. Она не почувствует… Я же привык. Впервые за долгое время я улыбнулся. Не обращал внимания на тупую боль в груди. Швы неровные, рана плохо срастётся. Нужен хирург, но какой в нём смысл? Я уверен, что это конец. Счастливый, но горький конец. Мы свободны, никто нам не указ. Но лишь на какие-то жалкие часы.       Я закрыл глаза и крепче прижал её к себе. Прости меня за всё. Я даже не помню твоего имени. Хотя не уверен, а знал ли его вообще. Как и ты моё. Прости меня, ты была моей звездой, что светила мне всё это время. Я любил тебя, хотя наркотик не давал мне это понять. Как же хочется тебя поцеловать и назвать своей. Но спи, звездочка, ты свободна.       И я тоже свободен.