Музыкальная школа, забор и приют

Майские деньки — особенно после всяких экзаменов, тестов и прочей нервотрепки — казались каким-то блаженством. Сегодня у Шинадзугавы должны были быть ещё занятия, которые он умело прогулял, он не видел нужду посещать их. Зачем ходить куда-то, если все зачёты были сданы? Причём на отлично, что не может не порадовать маму и наверное отца. Санеми без энтузиазма шагал вдоль забора музыкалки, как он любил её называть. Шёл последний год его обучения здесь, скоро будет выдача дипломов или как там их. Он не особо внедрялся в такое. Музыкальная школа была для него нежеланным местом, если признаться и говорить напрямую. Отец, то бишь Шинадзугава Киога был требовательным человеком, много познающего в искусстве. Он — музыкант, играющий на скрипке и прочих струнных инструментах. Мать — художница, рисующая не менее прекрасные, чем она картины, живописи, натуру и тому подобное. А Санеми… Что же с него взять-то? Его не интересует ничего, ну по крайней мере ничего связанного с искусством, музыкой или творчеством. Фортепиано было чистым желанием отца и неохотно согласившегося сына, который после успел пожалеть об этом. Однако, времени, чтобы смириться хватило, целых восемь лет. Сейчас ему пятнадцать, шестнадцать наступит в ноябре, так что впереди ещё лето и пару месяцев осени. Прогулял то он прогулял, а причина, по которой он не покидал территорию школы так и не объявилась. Его друг — Масачика Кумено невесть где пропадал и оставил Санеми тут в гордом одиночестве, ну спасибо. Они познакомились на одном из занятий по сольфеджио, тогда Кумено просто удачно сел рядом с ним и пошла так называемая дружба. И вот, сегодня они договорились встретиться у задней части здания, там, где забор отделяет музыкальную школу от приюта для детей…с ограниченными возможностями, если это слово подходит. В основном там проживают глухонемые, но встречаются и слепые с колясниками. Санеми не нравилось это здание даже больше, чем его музыкальная школа. Нет, не из-за того, что он как-то призирает таких детей или что-то похожее. Нет, он попросту не такой человек, чтобы кого-то презирать за их болезнь. Это здание было каменным и таким до тошноты пустым и серым, оно не внушало доверия или покоя, которое нужно бедным детям, оно наоборот отталкивало. Окна там тоже были грязные и мутные, будто никто и не следил за их чистотой. Тоже самое можно было сказать и про двор. Деревья быстро росли и их листва мешала рассмотреть этот приют, но одновременно могли и помочь скрыться, они заросли настолько, что ветки переросли через забор, а вместе с ней и листья. Раньше Санеми замечал какого-то старика, который следил за садом, но либо тот ушёл на пенсию, либо скончался, но ему бы хотелось надеяться на первый вариант, дедушка, как никак добрым был. Заросли приютских деревьев могли здорово скрыть Шинадзугаву от лишних глаз преподавателей, которые ненароком могли посмотреть в окно. Кинув рюкзак на землю у прутьев забора, Шинадзугава плюхнулся на него, растянув ноги. Телефон как на зло не зарядился должным образом ночью, потому что мелкие опять испортили гнездо и зарядка просто-напросто не хотела выполнять свою функцию, а Санеми пришлось идти со своими жалкими четырнадцать процентов. Нужно будет отнести на ремонт, а то долго он не протянет. Наружу вырвался какой-то протяжный вздох. По прогнозам обещали дождь и, кажется, они были правдивы. Об этом говорила пасмурная погода и серое небо. Но Санеми нравилось. Дождь, май, конец учёбы, а после дождя чистота и пыль осядет, красота. Однако, духота давала о себе знать, поэтому Шинадзугава махал на себя рукой, мысленно представляя веер или лучше кондиционер, наружу, что свойственно выходит вздох, а вместе с ними пару проклятий от Санеми, совсем тихие, он говорил их буквально шёпотом. Никто даже не разобрал бы ничего, когда вокруг ветер и то и дело проезжают автомобили. Но второй собеседник думал иначе. — Кто здесь? От неожиданности Шинадзугава чуть подпрыгнул, бросив крайне удивлённое «ласковое» слово. Санеми бегло поднялся, всматриваясь в подростка напротив. «Кто здесь?». Слепой… То есть незрячий. — Я…э-э. Я из здания напротив. — Музыкальная школа? — Да, она самая — Санеми кивнул, позже поняв, что его жеста даже не видят. Подросток… Точнее брюнет, видимо, был его сверстником. Волосы у него были длинными, не расчесанными, с более короткими прядями, которые завешивали лицо. Кожа была подозрительно бледная, там где одежда не закрывала руки был открыт доступ к зелёным венам, шрамам и прочим другими ушибам на разных стадиях заживления. Пальцы костлявые и тонкие, как у пауков. Лицо было каким-то уставшим, с большими светло-фиолетовыми синяками под глазами. На него смотрели, — если это слово вообще сюда подходит — очи с синей радужкой, которые ближе к белому зрачку переливались в серебряный и будто отдавал холодом. Взгляд был особенным, Санеми видел пустоту в этом ребёнке. — Это территория приюта — начал он, голос был хриплым, но не отталкивающим, как раз наоборот был приятен — Что вы тут делаете? — Я по ту сторону от тебя. Не переживай. Подросток будто не доверяя протянул руку, пытаясь на ощупь понять правдивость слов Шинадзугавы. Пальцы коснулись железных прутьев, скользя дальше. Осознав, что так он никаких результатов не получит, брюнет начал просовывать руку между прутьями, и это получилось довольно хорошо, он смог просунуть её почти по локоть. Теперь же ладонь искала источник звука — самого Санеми. Шинадзугава стоял не двигаясь, а когда рука блуждала в воздухе, он всё же подошёл ближе. Ладонь уперлась в районе шеи, она будто иследовала человека, опускаясь вниз, дойдя до живота идя вверх, а оттуда — по плечам, когда же этот ритуал закончился, рука вернулась. — Ясно — всего навсего выдал подросток. — И что это было? — немного смутившись спросил Санеми, всё ещё дергая плечами, пытаясь избавится от фантомной руки. — Я просто хотел убедиться. — У тебя странные методы. — Предложите что-то другое? — Сомневаюсь. Незрячий стал чесать голову, а позже ногу, будто что-то укусило его или…это были вши? Мало ли, вдруг эти дети не моются и стали носителями всякой заразы. — Вши — подтвердил его мысли незнакомец — И блохи. Он скривился. — Соседи мои притаскивают на себе, а потом всем вокруг достаётся. Бывают собаки или кошки забегают. — Отвратительно. — Поддерживаю — он чесал ногу, движения повторялись. Грязные и кривые ногти прочесали кожу до крови, он отстранил ладонь, мысленно борясь с желанием продолжить. Теперь же он перешёл на другую. — Слушай, это не опасно? — Чесать? — У тебя кровь пошла. — Да, я уже знаю. Запах металла чувствуется. — Что? — с долей резкостью выпалил Санеми, переведя взгляд с рук и ног сироты на его равнодушное лицо. — При потере какого-либо чувства, мозг обостряет другие. В моем случае, лишившись зрения я стал слышать и чувствовать запахи куда лучше. — Значит, ты видел до этого? Рука на какую-то долю секунды остановилась, а позже начала интенсивнее прежнего чесать. А хозяин руки крепче сжал зубы, опуская голову ниже. — Видел — раздражительно выплюнул он — Прекрасно видел. — Я задел тебя? Прошу прощения. — Забудь — вместе с рванным вздохом прошептал он. — Я правда не хотел. — Понял я уже. Повисла тишина, лишь звук кожи под ногтями не давал забыться в своём мире. Позже у слепого заурчал живот, а вместе с ним комментарий. — Жрать хочу. — Вас что не кормят должным образом? — Санеми начал искать что-то в рюкзаке, отчётливо помня, что он так и не съел бэнто, сделанное его мамой. — Кормят то кормят. Но еда порой не готовится должным образом, то сырые, то слишком поджаристые, у них там через раз. Про напитки вообще молчу. Их там лучше и не брать. У меня как-то отравление случилось, после того как я решил поесть. Но это было ещё в самый первый день, а потом организм привыкает. — Держи — наконец достав еду, оповестил Санеми, он не давал отчёта своим действиям, он даже не понимал, почему так мил с ним. Ему удалось просунуть посуду через прутья. — Что это? — Бэнто. Ты знаком с этим термином? — Да — получив еду в свои руки, с приоткрытыми губами прошептал он. — Там есть палочки. Но, если тебе удобно — используй руки. — Я умею пользоваться палочками. Не очень хорошо, конечно, я уже не держал их лет пять в руках — несмотря на пищу во рту, речь оставалась чёткой, местами были паузы. — А в приюте? — Нам давали ложки и вилки. Когда-то. Сейчас у нас пластиковые. То ли нас считают отсталыми, то ли ради безопасности. Не знаю. — Там у вас, кажется, тюрьма настоящая — горько усмехнулся Шинадзугава, понимая, что ничего смешного тут нет. Брюнет пожал плечами. — По началу трудно. Новеньких не любят, от них аура другая. А потом привыкаешь. Главное — не казаться жертвой. Тут вообще много своих негласных правил. Туда нельзя, так не делай. — Игра на выживание в четырёх стенах. — Бывали случаи похуже. Говорят приют с девяностых стоит, тогда и было месиво. Стрелки на задней части, кровавые бойни, порой со смертельным исходом, любовные треугольники, Санта Барбара, драмы, драки на ножах и на прочих столовых приборах, групповые побеги, пожары, порча здания, варварство, сатанинские ритуалы, самоубийцы. Слов не хватит. А вообще тут чуть ли не революция произошла. Директора менялись один за другим, воспитатели с слезами убегали. Эти дети начали ходить шайками, кидали камни через ограждения, бездомных кошек. Орали во всю глотку. А ночью порой убегали и пугали всех подряд. Их потом ловили по всему городу. Насчёт музыкалки твоей не знаю. Может её и не было, а может была. Но говорят соседнему зданию досталось не лучше, чем самому приюту. Ходят слухи, что дети умершие в последствие драк и суицида хоронили прямо на территории. Типа не вывозили никуда. Даже могилу не ставили, просто копали, труп ложили и закопали. На окнах стали решётки ставить, а на этаже выше вообще замуровали, оттуда прыгали в первую очередь, билеты чудом успевали покупать, там целая очередь. О, это прикинь, как в супермаркете. Санеми слушал этот быстрый лепет, каждой частицей мозга стараясь понимать всё это. Ему даже показалось, что этой речью слепой вводил его в транс. Шинадзугава понимал некоторые аспекты, а потом будто полетел в другое измерение. Когда же он очнулся, его рот непроизвольно открылся. — Ага — только и добавил он. — У меня голова закружилась. — Мой секретный трюк — слепой слыбнулся сухими губами, на которых остались крошки еды — Тут главное говорить быстро и уверено, желательно не тормозить. — Ну и фокусы. Ты, я погляжу очень разговорчивый. — Нет. Я предпочитаю не открывать рта. Я уже молчал второй день, кажется. А потом ты объявился. Ой… То есть вы. — Обращайся на «ты». Так привычнее. — Мне было скучно. Голос будто пропал у меня, а на тебе я решит выговориться. Спасибо за обед — поздно опомнившись, поблагодарил он. — Я уже успел забыть о нём. — Меня Томиока Гию зовут. Как-то я поздно. — Соглашусь. Шинадзугава Санеми. — Ты один из немногих, кто хорошо относится ко мне. Спасибо ещё раз. — Да ладно, это просто еда. — Спасибо, Шинадзугава. — Хватит уже. — Спасибо тебе. *** — Санеми? Санеми, привет! — Томиока протянул ладонь сквозь перила, Шинадзугава охватил её в ответ в знак приветствия. — Привет. Давно не виделись. Ты прости меня. У меня там с семьёй дела свои. — Всё в порядке. Я волновался. Каждый день приходил сюда. — Извини меня. — Нет-нет. Всё хорошо — Гию покрепче сжал руку в своих руках, большим пальцем гладя тыльную сторону — Я скучал. — Всё в порядке? — Да. Теперь да — на лице Томиоки был восторг и радость, которую Санеми начал видеть после их знакомства. — Я принёс тебе еды и… Пока мы были в отъезде я смог прикупить для тебя новой одежды и там всякие сувениры. Ну как… Короче статуэтка маленькая, в форме лисы. — Мило. А как там? Где ты был? — В Иокогаме. Ну как… Необычно, новенькое что-то. Знаешь, закаты там покрасивее, чем тут, там не так шумно. Так странно обстоят дела и знакомства, которые происходят в необычных обстоятельствах и местах. Однако, и Санеми, и Гию рады. Последний нашёл в нем друга, который хоть и не видим, но рядом. А Санеми нового человека, кого смог впустить в свою душу.