Кошачьи повадки.

      Отчётливые удары в окно заставляют Хэнка вздрогнуть от неожиданности и отвлечься от видеоигры на телефоне. Стрелки часов уже давно перевалили за полночь, заполняя комнату еле слышным тиканьем. Родители спят буквально в соседней комнате, а еле видный силуэт за шторкой вначале заставляет мурашки пробежать целый марафон по всему телу, но затем остановиться, ведь в полумраке комнаты он разглядел беспорядочные кудряшки и массивную, до боли знакомую куртку, которую он видел лишь у одного человека.       Кислов буквально вваливается в открытое Хэнком окошко и с помощью друга пытается остаться на ногах. Боря косо смотрит сквозь темноту и видит виноватое, опущенное вниз лицо, вместе с слегка дрожащими руками.       С ходу понимает. Подрался.       Хэнк обреченно вздыхает, когда помогает стянуть чужую куртку и кроссы, бросая их куда то к своим вещам, на стул. Тихий свет от ночника возле кровати показывает далеко не многое, и без лишних слов Хэнк спешит обработать, наверняка, ноющие побои по всему телу, а затем и уложить это чудо спать, до первых лучей, забредших на их лица.       Киса взгляд отводит, губу разбитую кусает, когда его сажают на кровать и заставляют задернуть край футболки к горлу. Любой бы в этот момент подшутил, по типу: «попались, пидоры», да и сам Ваня при других любых обстоятельствах не упустил бы колкости с громким, заливистым смехом, но только не сейчас. Не когда его побитого впустили посреди ночи к себе в дом, без каких либо колебаний, не когда на него так смотрит пара вечно обеспокоенных глаз Хэнка, которые уже устали лицезреть на его теле нескончаемые гематомы, не когда Боря достаёт от куда то маленькую аптечку со всем нужным, которую хранит специально для него. Киса просто бы не посмел и подумать о таком после всего, ведь даже для него это покажется слишком.       Если так порассуждать, то в последнее время нервишки у Кислова не просто шалят, а сносят все ранее заготовленные шаблоны, срывают границы и рушат всё до чего только могут дотянуться. Именно они заставляют Ваню огрызаться со всеми, кто скажет ему хоть слово, драться с теми, кто хотя бы на мгновение показался ему слишком раздражительными, употреблять наркотики всё больше и чаще и зарабатывать на них же. Всё нервишки, не он, ведь так намного проще жить, проще смириться со всем, просто обвинив кого-то во всех своих проблемах и невзгодах, нежели признаться, что оплошал сам, ещё в тот момент, когда отказался от всего и принял многое. Кислов ломает свою жизнь и жизни окружающих его близких и не совсем людей, порой сам даже не замечая этого. Он причиняет боль каждому, кто хотя бы раз мог взглянуть на него недовольным взглядом или же наоборот дружелюбным, он крушит сердца, упиваясь в море алкоголя.       Киса делает всё это, но он пытается оставить невредимым хотя бы одно из тех разрушенных сердец, пытается измениться. Правда. Ради него. Ради того, кто сейчас нежно ведёт, какой-то мазью по синякам на его животе, перед этим тщательно согрев её в руках, ради того кто осторожно дует на расколотую губу, которая начинает неприятно щипать из-за перекиси, ради того, кто в пару сантиметров остановился на уровне его лица, мягко ероша растрепанные волосы.       Кислов потерял счёт того, когда пытался уберечь друга от своей порочности. Пытался не запятнать тёплые руки кровью от вечных, уличных драк. Пытался уберечь тот добрый взгляд, который был всегда направлен только на него. Пытался, честно, но как бы он не старался, всё эти попытки были тщетны, ведь Хэнкин уже с головой погряз в этом болоте под названием «Иван Кислов, дилер, наркоман и дебошир», которое с каждым днём пыталось поглотить его полностью. Он смотрит в мутные глаза напротив и слабо улыбается, нащупывая где то в стороне чужую ладонь. Холодная, в тусклом свете – бледная, будто у до ужаса болезненного человека, но в глазах у Бори сейчас лишь замученный и любимый парень, который просто пытается удержаться на верху этого гребенного мира, дабы не очутиться под землей с червями.       Хенкин резко выпрямляется, когда замечает в полумраке уставший взгляд напротив, небольшие мешки под глазами и вялую улыбку, совсем не такую как обычно, а ту что Ваня показывает лишь ему под тусклым светом ночника в душной комнате.       Боря лениво зевает, когда осторожно ложится обратно в постель, не укрываясь, он стучит по матрасу рядом, как бы приглашая. А Кисе многого и не надо, он тут же на кровать с ногами забирается и ползёт ближе к стенке, где уже давным давно место себе зарезервировал. Медленно, будто спрашивая разрешения, он забирается под бок Хэнка, укладываясь на его грудь, слушая умеренный стук нетронутого им сердца. Или не такого уж и нетронутого?       Хэнк тянется за одеялом, укрывает двоих, пытаясь поймать каждое движение или шорох снизу. Ваня удобнее на чужом теле устаивается и будто ластится, перекинув одну ногу на парня.       Иногда Кислов ведет себя совсем как настоящая «киса», и Хэнк умиляется каждый раз, сдерживаясь, чтобы не погладить его по мягкой шерст… волосам, но сейчас ему ничто не мешает. Ваня тихо выдыхает, когда Боря запускает пальцы в путающиеся между собой кудряшками и поглаживает его по напряженным плечам и спине. Так лаского, пытаясь успокоить, усыпить и если бы Кислов взаправду был котом, то обязательно бы замурлыкал, как только чужие губы коснулись бы его лба. Хорошо, спокойно, тихо.       Он наконец может закрыть глаза, может почувствовать себя по-настоящему в безопасности в чужих руках, защищающих его от так мешающих, порой, навязчивых мыслей.       Тихое сопение Хэнкин услышит буквально через пару минут. Он так и не узнал с кем подрался на сей раз этот неугомонный парень, но он обязательно спросит об этом на утро и узнает с кем идти разбираться за него. Он рад, что может на время распутать этот невероятный комок оголенных нервов и перекрыть их своей заботой и любовью.