Я лечу вверх (с.)

      Жан чувствовал, как под подушечками пальцев затихает чужая жизнь. Пульс Барановского, некогда суетливый и шумный, теперь напоминал гаснущее эхо. Можно было отпустить эту холодеющую руку и уйти, но Жан медлил, застыв над телом в нелепом оцепенении. Из профессионального упрямства. И ради Ольги.       В глубине души маркиз ощущал постыдное, острое облегчение. Барановский — этот шумный, вульгарный выскочка — наконец перестал быть угрозой их покою. Но радость тут же отравляло липкое чувство жалости. Глупая, бессмысленная смерть от рук уральских «коллег». Жан знал: это Ольга навела их на след, заигравшись в свою великую комбинацию, мечтая обратить любовника. Барановский был её единственным шансом: она планировала обратить его, чтобы после родов он вернул «дар» ей. Теперь её страховка лежала на сырой земле с остекленевшим взглядом. — Оля, он умер, — тихо произнёс Жан. Графиня Воронцова не шелохнулась.       Она смотрела на тело человека, который должен был стать её спасением. Из-за беременности она стремительно теряла силу, превращаясь в обычную смертную женщину. Барановский был её единственным шансом: она планировала обратить его, чтобы после родов он вернул ей бессмертие. Теперь её страховка лежала на асфальте с остекленевшим взглядом.       Графиня вскинула голову, и в ее глазах Жан увидел не просто скорбь, а первобытный, ледяной ужас осознания. Она вцепилась в плечи Барановского так, будто пыталась удержать его душу силой. — Не трогай его! — выдохнула она, и этот голос, полный отчаяния, заставил Жана похолодеть.       Он вспомнил их прошлую ссору, когда он в сердцах бросил ей: «От твоих истерик одни проблемы». Сейчас он готов был забрать эти слова назад. Жан видел, как она дрожит, и эта дрожь была опасной. Внутри Ольги теплилась новая жизнь, хрупкая и почти невозможная для их вида. Гнев, вина и стресс могли убить ребенка прежде, чем тот сделает первый вдох. — Оля, ma chérie, посмотри на меня, — Жан мягко, но настойчиво попытался обнять её за плечи, уводя от трупа. — Его уже не вернуть. Сердце бы все равно не выдержало — с его-то привычками... Но сейчас ты должна думать не о нём. О себе. О том, кто внутри тебя.       Маркиза захлестнула паника. Не за себя — за неё. Он видел, как дрожат её руки, как бледнеет лицо. Стресс, осознание двойного предательства и ярость Кривича, которая неминуемо обрушится на них, — всё это могло спровоцировать непоправимое.        Жан резко развернул её к себе, заставляя заглянуть в глаза. — Оля, дыши. Подумай о ребёнке. Если ты сейчас сорвёшься, мы потеряем и его. Нам нужно уходить, пока дед не узнал, что ты натворила.       Доктор Дешам протянул свой платок, чтобы Ольга могла убрать слезы. Графиня цепко схватила его руку и попыталась поднять нож.       Время замерло на долю секунды... Жан видел, как пальцы графини дрожат, смыкаясь на рукояти. Одним коротким движением он перехватил оружие и спрятал его в кармане пиджака.       — Не надо, Оля. Его не вернуть, — его шепот был сухим, медицинским, но в нем прорывалась мольба. — Успокойся. Хотя бы ради того, кто внутри тебя. — Убей меня, Жан… — графиня бредила, прижимаясь лицом к его плечу. — Я хочу к нему. Хочу остаться с Сережей навсегда.       Жан болезненно закусил губу. В груди ворочалось темное, ядовитое торжество: «Ну что, доигралась в любовь со смертным?». Этот слабый человечек, «страховка», которую она так берегла, подвел её самым предсказуемым образом — просто перестал дышать. Неужели с самого начала не было ясно, что у этой истории будет такой финал? Смертный любовник, слабый человечек. Ольга сама недавно так себя называла. Не надо было вмешиваться в спор бессмертных упырей. А теперь, что толку лить слезы? — Ну вот зачем, зачем всё это… — Жан баюкал её, как сломанную куклу, стараясь не смотреть на труп Барановского. — Послушай меня внимательно: мы возвращаемся домой. Сейчас.       Жан обнял Ольгу за плечи и помог встать на ноги.       Аннушка смотрела на них с той смесью брезгливости и праведного гнева, которая была присуща только ей. Капитан Остроумова, будь её воля, давно бы вынесла графине приговор по всей строгости закона — человеческого или вампирского, неважно. — Жан, опять ты с ней? Опять вытаскиваешь? — А у меня есть выбор? — Дешам даже не обернулся. Его пальцы судорожно сжимали плечо рыдающей Ольги. Решение было принято, и менять его Жан не собирался. — Ладно. Я к деду, — устало бросила Анна. Она знала эту черту Жана: верность, граничащую с безумием. Он мог пропадать ночами, играть в свои игры, но всегда возвращался к Ольге с таким видом, будто она — его единственное искупление. — Поехали, — скомандовала Аннушка Владу. Она мазнула взглядом по молодому вампиру — тот, по крайней мере, был наделен бессмертием, а значит, в нем было чуть больше смысла, чем в покойном музыканте. Не всё же Дешаму тонуть в этих безнадежных страстях графини.       Жан усадил Ольгу в машину. Смертная, хрупкая, она забилась на переднее сиденье, не переставая содрогаться от рыданий. Жан занял место Барановского за рулем, но, взглянув в зеркало заднего вида, замер. Тело Сергея осталось лежать на дороге, брошенное в луже темной, уже остывающей крови. В памяти Жана всплыло что-то из очень далекого, еще французского прошлого — когда честь и долг значили больше, чем личный покой.       Со вздохом он вышел из машины. Он подхватил обмякшее тело Барановского и, напрягая мышцы, дотащил его до багажника. Парень-то был неплохой. Глупый, шумный, но живой. Жан аккуратно устроил его внутри — нужно было похоронить его по-человечески, а не оставлять воронью. Машина тронулась.       Жан завел мотор, и машина плавно, почти бесшумно отчалила от автобусной остановки. Шоссе разматывалось перед ними серой лентой. Дешам давно не сидел за рулем, но руки помнили всё — первый автомобиль у его семьи появился еще в начале прошлого века, когда бензиновые повозки казались соседям дьявольским капризом.       Маркиз вел машину уверенно и быстро, словно пытаясь убежать от того, что лежало в багажнике. Всю дорогу Ольга, захлебываясь слезами, умоляла его об одном: обратить Сережу. Она шептала это как заклинание, как единственную возможность вернуть мир в прежнее русло. Жан молчал. Его лицо, освещаемое лишь всполохами встречных фар, казалось высеченным из камня.       Только затормозив у дома Воронцовой, он позволил себе ответить. Жан вышел, открыл дверцу со стороны пассажира и посмотрел на Ольгу — жалкую, изломанную, потерявшую всё величие графини. — Оля, это невозможно. Ну какой из него вампир? — его голос был тихим, но тяжелым, как могильная плита. — Тем более сейчас. Дед никогда не даст на это разрешения. А если пойти против него снова…        Он на мгновение замолчал, подбирая аргументы, которые могли бы пробиться сквозь её горе. — Где мы возьмем лишнюю кровь? Я не прокормлю вас двоих. И что дальше? Вспомни Женька. Барановский сорвется в первую же неделю от голода, и Хранители просто отрубят ему голову. Ты этого для него хочешь? — Дай я сама… Я смогу его оживить.             Ольга попыталась выбраться из машины, но ноги не слушались её. Это было даже не отчаяние, а безумие. Она, едва сохраняющая искру жизни в себе самой из-за беременности, хотела совершить чудо воскрешения. Жан видел, что она не может исцелить даже мелкую царапину на своей щеке, не то что вернуть мертвеца из небытия — Довольно, — он мягко, но властно взял её под локоть, практически вытаскивая из салона. — Тебе нужно умыться и сменить платье. Оно всё в его крови. Пойдем в дом.       Он почти насильно повел её к крыльцу, чувствуя, как она обмякает, окончательно сдаваясь перед неизбежностью.       Каминный зал сиял непривычной, почти стерильной чистотой. Жан замер на пороге, искренне изумленный переменой. Обычно обиталище Барановского представляло собой живописную свалку из коробок от пиццы, пустых бутылок и забитых окурками пепельниц. — Он что, устроил генеральную уборку к твоему триумфальному возвращению? — поднял бровь Жан. — Нет. Это я сама, — отрешенно отозвалась Ольга, глядя в пустоту. — Я так и думал. Садись, тебе нужно прийти в себя. Ты, верно, проголодалась, — Жан по-хозяйски направился на кухню.       Пока Дешам возился с чайником, в доме воцарилась странная тишина. Вернувшись в гостиную с подносом, Жан едва не выронил его. На диване, в нелепой, застывшей позе сидел Барановский. Мертвый, бледный, он словно присел на минуту и глубоко задумался о вечном. Рядом, тяжело дыша и вытирая пот со лба, стояла раскрасневшаяся Ольга. — Оля, ты погубишь ребенка! — Жан сорвался на крик, видя её пот и дрожащие руки. — Зачем ты его таскаешь?! — Я не могу без него… — шептала она, прижимаясь к холодному плечу Барановского. — Хорошо, хорошо... — мягко успокоил её маркиз. — Давай похороним его в саду, на заднем дворе. Он навсегда останется здесь, под твоими окнами. Это лучшее решение.       Похороны на заднем дворе прошли как в тумане. Ольга затихла только когда последняя горсть земли скрыла гроб. Но едва они вернулись в дом, в тишине прозвенел гитарный аккорд. Под потолком, прозрачный и нелепый, парил призрак Сергея. — Кажется, теперь у нас есть очень бюджетная радионяня, — Жан попытался пошутить, но голос дрогнул. Ольга смотрела на призрака с болезненной, вымученной улыбкой. — Надеюсь, он не будет вздыхать по ночам и греметь цепями? Иначе придется приглашать священника, чтобы изгнать его из этого дома, — пригрозил Жан новому постояльцу особняка. — Мое маленькое привидение, — нежно сказала графиня, глядя на Сергея.       Жан коротко вздохнул, призывая своё терпение. — Я сделал тебе чай, милая... — Жан... Мне не нужен чай. Я так устала.       В глазах графини снова задрожали слезы. Её захлестнули воспоминания о трёх месяцах в подвале Хранителей. — Ты уверен, что они больше не придут за мной? — спросила она у Жана. — Всё будет хорошо. А с дедом я поговорю, объясню ему всё сам.       Ольгу накрыл гормональный шторм — гремучая смесь из страха смерти, горя по Сергею и инстинкта самосохранения. Она вцепилась в Жана с пугающей силой, требуя близости, словно пытаясь доказать самой себе, что она еще жива, что она — женщина, а не будущий труп.       В спальне пахло дорогими духами Ольги, которые теперь казались слишком тяжелыми для её изменившегося тела. Жан уложил её на кровать, принимая её ярость и слёзы. Ольга вцепилась в его плечи с силой утопающего. Её кожа была непривычно теплой, почти горячей от лихорадочного блеска в глазах. Это не была страсть в привычном понимании — это был животный, первобытный ужас перед собственной смертностью, который она пыталась заглушить близостью. — Люблю тебя, мой ангел. Оленька, душа моя.        Ольга вдруг обмякла, её судорожная хватка сменилась мольбой о нежности. Утешать её пришлось долго. В этой близости было больше душевной боли, чем удовольствия: Жан чувствовал под руками хрупкость её костей и мерный, пугающий стук двух сердец — её собственного и того, крошечного, что росло внутри.       Призрак Барановского едва слышно перебирал струны. Он парил над свежей могилой в саду, безмолвный свидетель того, как живые пытаются обмануть смерть, обещая друг другу вечность.