Без слов

      Шэнь Цинцю не умеет говорить «прости». Слово каждый раз застревает в горле, сворачивается колючим комом, душит. Он и не пытается. Уходит, ни разу не обернувшись, словно это на него, а не на Юэ Цинъюаня только что вылилась целая лохань ядовитых помоев. Запирается в доме, мрачно смотрит в стену. Трижды начинает писать — и трижды яростно рвет написанное в клочья. Он приходит на Цюндин без предупреждения, когда закатное солнце расцвечивает белые стены павильонов всеми оттенками розового золота, превращая строгую резиденцию главы в небесный дворец. Шэнь Цинцю пытается вспомнить, переступал ли он хоть раз порог этого дома по своей воле, без приглашения — и не может. Юэ Цинъюань, вопреки ожиданиям, не занят работой. Он сидит за столом, но бумаг перед ним нет, а тушечница пуста. Он поднимает взгляд на вошедшего, и удивление в его глазах мгновенно сменяется тревогой. — Шиди? Цинцю с трудом подавляет порыв развернуться и сбежать обратно на Цинцзин. Плохая была идея — приходить сюда. Нужных слов у него по-прежнему нет, поэтому он молча делает шаг вперед и ставит на стол лакированную шкатулку. Юэ Цинъюань смотрит на него вопросительно, и Шэнь Цинцю нетерпеливо дергает головой — открой. Юэ Ци откидывает крышку, рассматривает содержимое, осторожно втягивает тонкий аромат и глаза его изумленно расширяются. Шэнь Цинцю чувствует неуместную гордость — да, этот чай встретишь не в каждом дворце, а уж о том, как именно он его раздобыл, главе школы лучше и вовсе не знать. Он приносит жаровню, быстро и почти наугад выбирает пиалы — в доме Юэ Ци некрасивой посуды нет, а ему сейчас, по правде говоря, совершенно все равно, из чего пить. Юэ Цинъюань все так же сидит за столом. Хвала всем богам, он молчит. Не спрашивает, не пытается завязать разговор — только взгляд его неотрывно следует за Шэнь Цинцю, как привязанный. Шэнь Цинцю сам заваривает чай. Сам протягивает Юэ Цинъюаню пиалу, сквозь опущенные ресницы наблюдает, как тот делает первый глоток, и лишь тогда позволяет себе пригубить из своей, чувствуя, как слегка распускается тугой узел за грудиной. Чай и впрямь хорош. Шэнь Цинцю позволяет себе на минуту отвлечься, наслаждаясь тонким вкусом, пытаясь ухватить едва ощутимую нотку горечи. Вновь наполняет чашки, касается пальцев Цинъюаня, передавая. Случайное прикосновение прошивает все тело дрожью, рука дергается, едва не расплескав драгоценный напиток. Раскрыть веер и спрятаться за ним хочется невыносимо, но он запрещает себе, сжимая тонкие бамбуковые пластинки до едва слышного хруста. Коротко вскидывает взгляд и, наконец, решается: тянется через стол и накрывает руку Юэ Цинъюаня своей. Пальцы дрожат мелкой отвратительной дрожью, которую невозможно унять. Сердце колотится, как у пойманной птицы, и он уже совсем готов вскочить и выбежать вон, когда вторая ладонь ложится поверх его собственной, мягко сжимая. Шэнь Цинцю судорожно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, пальцы сами сжимаются в ответ. Юэ Цинъюань одним слитным движением встает из-за стола, не выпуская его руки, и оказывается совсем близко. Обнимает за плечи, и Шэнь Цинцю позорно прячет лицо в складках черного шелка. Вдыхает аромат кедра и полыни, с едва уловимым отзвуком сандала, чувствует, как его осторожно гладят по волосам, и вцепляется еще сильнее. — Всё хорошо, а-Цзю, — Юэ Цинъюань прижимает его к себе и повторяет снова, как заклинание, — Всё будет хорошо.