сердце

скарамучча говорит я никогда не любил его, пожимает плечами и отчаянно пытается это внушить всем остальным. себе в частности, себе особенно. сердце бьется в груди, треснутое, заклеенное тысячей пластырей, но все еще разбитое, как хрустальная ваза мамы в детстве. он был виноват в том, что уронил её. он был виноват в том, что уронил и свое сердце тоже. возможно, ему следовало держать крепче в руках живое трепещущее нечто, но забыл, что его неуклюжие кукольные руки не смогут ухватить что-то настолько сильно, чтобы не уронить. так получилось и скарамучча считал это чистой случайностью, которую ненавидел всей душой. продолжал винить себя, ругать, хоть и понимал, что ничего это не изменит. внушать всем, что он его не любил было намного сложнее, чем внушать это самому себе. скарамучча не доверял собственному «я» и когда это самое «я» что-то твердило о любви, странник лишь отмахивался. отмахнуться от назойливых «не слепых» друзей не получалось. тарталья прожигал его своими невозможно васильковыми глазами, переспрашивал по три раза один и тот же вопрос, но все равно не верил. синьора смотрела на него с долей грусти и наглости. будто она знала всю его подноготную, всё, что творилось в мыслях и в разбитом сердце. они, кажется, оба знали всё, в отличие от самого странника. брюнет не понимал почему становилось так больно, когда они его упоминали. и смотрели так, с вызовом, с немым криком признайся уже, мы знаем. и ведь хотелось признаться. в том, что забыть не может; в том, что ищет глазами рубины; в том, что все-таки он слабый человек, а не бесчувственная кукла-марионетка. не получается признаться. только смотреть надменно, намеренно не встречаясь взглядами, потому что после таких встреч разрыдаться хотелось. закрыть уши руками, чтобы не слышать собственных позорных всхлипов и снова понимать, что все-таки есть у него сердце и чувства. хотя на счет сердца он мог бы поспорить. скарамучча трепетно относился к этому, верил и надеялся в то, что эта странная штука в его груди все же есть. оно там было, работало двадцать четыре часа в сутки и помогало жить. вот только после встречи с ним сердце и исчезло. и плевать, что скарамучча самолично его отдал… каждый раз скарамучча разглядывал красную прядь в блондинистых волосах, такого же цвета резинку, державшую хвост на боку, и честно не понимал почему. в казухе не было ничего особенного. не было того, что поспособствовало бы брюнету влюбиться в него до потери памяти и адекватности. не то, чтобы старнник и раньше славился той самой «адекватностью», но тогда он, кажется, действительно был не в себе. казуха каэдэхара был самым обычным. красивым, с очаровательной улыбкой и глазами, напоминавшими блестящие рубины под солнцем. не таким, при виде которого хотелось вырвать собственное сердце из груди, положить его в небольшую коробку, перевязать бантиком и отдать самураю со словами эта странная штука принадлежит тебе, мне она не нужна, забирай. но скарамучче почему-то хотелось. так отчаянно особенно в моменты, когда эта «странная шутка» колотилась о рёбра так сильно, перекрывая поток кислорода. и, наверное, это было глупо, странно и ненормально. потому что все сравнения в голове скарамуччи сводились к чему-то жестокому, убийственному. ему хотелось сожрать казуху… не по-настоящему. чувство возникало такое, когда видишь маленьких котят, перебирающих лапками, ничего не понимающих. которых хочется сжать в любовных объятьях…ну или съесть, потому что слишком милые. а вот казуха не был милым. скарамучча так не считал не в коем случае. каэдэхара был симпатичным, обычным парнем. парнем, который приходил на пары вовремя, пропускал совсем редко, но почти на каждой перемене ходил в курилку со своим другом. наверное, единственным минусом каэдэхары была его вредная привычка. но имело ли это хоть какое-то значение для скарамуччи, который на тот момент в своей голове построил им дом, завел трех котов и перезнакомил со своими родными. признаться честно, казуха был особенным. со своим ебучим красным шарфом, на котором хотелось повеситься, со своей ебучей самой красивой и нежной улыбкой, который хотелось поймать, посадить в банку, как бабочку и любоваться ей, пока та крылья о стекло не переломает и не сдохнет. сдохнуть хотелось сейчас, через полтора года, как они познакомились. май тогда выдался слишком теплым для инадзумы. это, конечно, значило, что и дето будет таким же, а у скарамуччи было хорошее настроение. он ждал тарталью возле университета, пока тот где-то «бежал». странник знал, что рыжеволосый еще дома и даже не начал собираться, поэтому не торопился никуда. первой парой было что-то до ужаса неинтересное и скучное, поэтому идти туда категорически не хотелось. жаль только синьору оставлять, которая старалась не прогуливать. казуха к нему подошел со спины, чуть не получил в нос за это, но вовремя увернулся. так и познакомились. и с первым же пожатием рук, скарамучча и избавился от сердца в груди, не предвещающего чего-то такого. а теперь он говорит, что никогда его не любил. тарталья кивает. конечно, он ему верит. верит в то, что не было этих до безумия нежных взглядом, прикосновений рук и тихих перешептываний, которые слышал весь университет. да не верит он нихуя. знает скарамуччу слишком долго и хорошо, чтобы научиться читать его по одним лишь аметистовым глазам. переглядывается с синьорой, которая улыбается устало и совсем немного расстроено. ей хочется его обнять, самой наклеить пластыри на разбитое сердце, понимая, что это не поможет. скарамучча не хочет помощи, он хочет закрыться в себе, в комнате, в собственной голове и пережить это самостоятельно. но у него, блять, не получается. и все это видят. а ему не хочется возвращать свое сердце обратно. оно там, где и должно быть, на своем законном месте. у того, кому оно принадлежит. скарамучче плевать, что каэдэхара будет делать с двумя сердцами. и плевать, что у казухи одно, скарамуччино… — точно не любишь? скарамучча вздрагивает. слышать эти слова вслух от синьоры непривычно и больно, а ответить не сможет. только отвернуться, смотря на кого угодно, лишь бы не на нее. — я пытаюсь. — не любить? тарталья внимательно следит за ним. скарамучче хочется убежать и спрятаться, чтобы они вообще не него не пялились никогда, не задавали глупых вопросов и вообще забыли его. потому что пытается он внушить себе, что не любит этого чертового казуху, который думает, что все с ним хорошо. он же даже не понимает почему они расстались. продолжает писать и спрашивать о его здоровье, о том, как день прошел, а скарамучча не может ему ответить, со слезами на глазах удаляя входящие сообщения. скарамучча устал сам себе разбивать сердце, но в этот раз пострадал еще один человек, что подтвердило внутреннее придуманное клеймо. ненавидеть себя и пользоваться любовью казухи было неправильно, аморально и вообще странник не мог так поступать со своим самым драгоценным сокровищем. поэтому собственноручно проебал его, раскромсал свое сердце на осколки, а вдобавок еще и сердце казухи. телефон тихо вибрирует, юноша надеется, что это не казуха. синьора пишет заебал, я написала ему, что ты умираешь, беги домой и притворяйся, что тебе хуево. не помиритесь — я тебя на корм кошкам пущу. он любит тебя. скарамучча не думает, что стать кормом для котов такая уж потеря…но идет домой быстрее, уже через пять минут закрывая входную дверь. и он совсем не вздрагивает, когда на талию ложатся знакомые горячие руки и прижимают спиной к груди. и совсем не винит казуху, что тот забыл отдать запасные ключи. он только чувствует, как глаза начинает щипать от соленой влаги, быстро разворачивается и впечатывается в любимые объятья. — почему же ты не сказал, что у тебя проблемы? ты думал я уйду, если узнаю? — откуда ты знаешь? — синьора рассказала. скарамучча закатывает глаза. блять, как же тяжело. ебаное пограничное расстройство личности перемешанное с избегающим типом привязанности. — я люблю тебя слишком сильно, чтобы уйти, мучча. скарамучче хочется разорваться от чувств. а еще он не жалеет, что его сердце принадлежит казухе каэдэхаре, который для него слишком особенный и драгоценный.