3,4 × 10³º литра

***

      По холодным, хладнее льда, рукам в очередной раз бежит кровь. Кровь — не его, кровь — чужая. Она тёмными сгустками скатывается по бледной, практически прозрачной коже вниз, оглаживает выступающие синие вены и почерневшие кончики пальцев. Почерневшие от того проклятия, что они несут в себе, почерневшие оттого, что их никогда не касалась жизнь.       Жизни в них не было. Ещё тогда, в тёмном свёртке из шершавой ткани посреди какого-то поля, вокруг которого сгнила вся трава и пшеница, жизнь решила, что никогда не коснётся этих рук, что никогда не погладит, не переплетёт пальцы и не поцелует в разбитые костяшки, разбитые настолько, что едва не кости проглядывают. С самого младенчества он один, его не терпят люди, не терпит всё живое, кроется от него в солнечном свете и избегает всеми способами. Он не выбирал рождаться.       Он даже не знает, как можно назвать его появление на свет. Чтобы родиться, нужно жить, а он никогда не жил, не живёт и жить не будет. В его груди — гробовая тишина, она не воздымается: лёгкие не наполняются воздухом при вдохе. Он просто появился, и всё тут. Появился под светом луны, совсем одинокий, помеченный до конца дней своих знаменем изгоя, резвящимся на правой руке мятным ликом. Его имя — Алатус, испокон веков устрашающее всё, что встретится на пути.       Люди его ненавидят. Люди презирают, боятся, и даже те, кто говорят, что встреча с ним неизбежна, всё равно рано или поздно начинают злостно скалить зубы, выть раненным зверем. За столетия, нет, тысячелетия его одиноких скитаний по всему миру нашёлся лишь один, кто смог впервые протянуть руки навстречу, смог приласкать, утешить муку бессмертного. Хотя, можно ли говорить, что он бессмертен? Смерть всегда с ним, смерть всегда при нём. Алатус и есть смерть. Её птенец, ворон с златыми крыльями, обречённый на непринятие. И лишь один смог помочь птенцу раскрыть свои крылья, взмывая в небеса, впервые чувствуя что-то необычайное, где-то между рёбер, нечто тёплое. Его имя — Алатус, испокон веков устрашающее всё, что встретится на пути. Поэтому он представился иным именем, теперь кажущимся болезненным клеймом.       Сяо смотрел на багровую кровь на своих руках с безразличием. На его коленях, в его объятиях чьё-то ещё тёплое тело. Уголки губ незаметно дрожат, но с этих бледных уст не срывается и словечка. Это ведь было очевидно с самого начала, рано или поздно он узрит, как в этих прекрасных, просто волшебных глазах угаснет тот самый огонёк, сопровождающий человека всю его сознательную жизнь.       Прижимал это тело ближе к себе, надеясь, что дождётся, когда же, когда же эти ладони обнимут в ответ. Ну же. Ты ведь так хотел обнять его. Хотел доказать, что абсолютно каждый заслужил хотя бы капельку любви и принятия.       Это был первый и последний раз, когда по белоснежным впалым щекам побежали солёные капли, когда крепкие и костлявые плечи содрогнулись, когда так тщательно сберегаемая маска вечного холода и безразличия дрогнула. Он каждый день видит, как угасают звёзды жизней, угасают по его воле. но почему-то в этот раз ему настолько больно       Алатус проводил каждую ночь на разных крышах. Смотрел на холодные звёзды, тянулся, думая, сможет ли умертвить их, если коснётся? Опускал голову и видел яркие огни проезжающих автомобилей, слышал их гул и доносящиеся даже до сюда голоса. Как же хотелось пройтись среди людей, прожить то же, что и они, а не только видеть это во снах. Чужих, при этом.       У него нет нужды во сне. Если он и спит, то не видит ровным счётом ничего. А поэтому посещает чужие время от времени, чтобы хотя бы на миг почувствовать капельку жизни… Какие картины он только не видел. И мечты, и страхи, и простое перекручивание того, что прошло за целый день… Каждый раз он меняет «донора» снов, ведь надоедает.       Этот юноша появился внезапно. Такой же, как и остальные, его сны попались совершенно случайно. Озарил тёмные будни своим существованием, своей глупой улыбкой и глупыми разговорами, на которые умудрялся вытягивать даже саму смерть. Его сны были красивы, как нечто неземное, сказочны до того, что не хотелось их покидать. Его имя остаётся на кончике языка приторной сладостью, его хочется произносить из раза в раз, пока целиком не распробуешь. Итэр… Итэр появился по воле случая, и после того, как появился, отпускать его стало самым сложным, что Алатусу пришлось сделать.

***

— Ты вновь зовёшь меня, — хриплый от долгих лет молчания голос с трудом слышен сквозь плотную пелену дождя, но Итэр всё равно разбирает каждое слово, улыбается смерти, как старому другу. — Ты знаешь, сколько душ пало жертвами тех рук, к которым ты так отчаянно тянешься? — Меня не пугает то, души скольких за твоей спиной, — парирует он, пожимая узкими, угловатыми плечами, ставшими отчётливо видными под мокрой футболкой. — Ты сам знаешь, я не боюсь стать одним из этих душ. — Именно это меня в тебе и волнует. Смертные не должны реагировать на него так. Должны… Должны избегать и проклинать, а не взывать от скуки, чтобы поболтать по душам. Этот парень яркий, как та звезда в небесах, что выжигает глаза днём, но скрывается ночью. Он необычный, единственный, кто шагает навстречу с широко распростёртыми объятиями. Не боится умереть, не дорожит жизнью так, как стоило бы дорожить. И только его Сяо не хочет касаться ни в коем случае. — Разве это плохо, что кто-то желает стать для тебя чем-то большим, чем потенциальной… Жертвой? — Плохо, — отнекивается Сяо, присаживается на край и свешивает ноги с крыши, наблюдая за тем, как Итэр садится рядом. — Я не могу сближаться с кем-либо. Вы все — временные и бренные, а моя ноша — существовать до смерти мира сего… — Если хочешь сказать, что боишься к кому-либо привязаться, так и скажи. — Это не страх — нежелание.

***

      Боишься привязаться к кому-либо…       Наверное, так и есть. Сяо боялся привязываться к смертным, ведь итак понимал, что никакой дружбы с людьми у него сложить не удастся. Как же жаль, что задумался об этом он слишком поздно, уже тогда, когда подпустил к себе человека слишком близко. Хотя… На самом деле, дружбы у них не сложилось. Это было что-то другое. Бессмысленные разговоры на интимные темы на крыше, демонстрация всех тех порезов, оставленных на чужой живой коже; и те разы, когда Итэр представал перед ним голым, не стесняясь ничего. Это была не дружба. Это было что-то… другое. Но поздно было задумываться об этом, когда Итэр всё же сделал запрещённый шаг навстречу, оплетая чужую шею своими руками. Сяо слышал, как его сердце перестало биться, когда его губы накрыли чужие. Смотрел, слышал, но ничего не делал. А что он мог сделать? Их отношения — бомба замедленного действия. Их отношения — что-то неправильное и невозможное, но это случилось. Сяо пустым взглядом наблюдал за тем, как чужое тело падает в его руки, как жизнь покинула его в тот самый момент. Покинула точно так же, как когда-то покинула Сяо, но Итэр… Он… Он не узнает всей той боли, что несёт за собой жнец смерти. Когда жизнь покидает его, он лишь навеки закрывает глаза, засыпает, видит предсмертный, самый последний сон. Сяо смотрит. Не сказал и слова. Он же каждый день видит, как угасают звёзды жизней, угасают по его (не)воле. но почему-то в этот раз ему настолько больно