Расщелина

2 сентября 1925 года Анна подарила мне дневник. Сказала, что будет проверять, пишу ли я в нем. Иногда она бывает невыносимой в своем упрямстве. Надеюсь, ты это прочитаешь и перестанешь делать из меня героя мопассановской повести. Родители устроили ужин в честь дня рождения. Генерал Майер приехал с женой и дочерью. Порой удивляюсь, как в таком низкорослом человеке помещается столько тщеславия и напыщенности. Сегодня он с упоением описывал свои военные успехи, потрясывая у ноги тростью, чтобы окружающие обратили внимание на его ранение. Полагаю, на войне ему прострелили не ногу, а голову. Новый подчиненный отца подошёл к нам с Анной и с улыбкой заявил, что мы очень похожи. Этот идиот не понял, что мы близнецы, несмотря на огромный плакат, вывешенный на двери гостиной с нашими именами. Жена Майера – милая женщина, чрезмерно озабоченная замужеством своей дочери Марты. Марта жалкая и раздражающая. Анна называет ее прилипчивой обезьянкой, потому что та все время держит мать за руку и не отходит от неё ни на шаг. Ее болезненный вид угнетает, мне всегда хочется поскорее избавиться от ее присутствия, будто я могу заразиться этой ничтожностью. Одни воспоминания о ней вызывают брезгливость. Замечает ли кто-то наше с Анной отвращение к ней? Во многом на отношение к Марте повлияла наша первая встреча. Мне редко когда удается запомнить события, но то утро я помню в деталях. Я копался в земле у костлявого дерева. Недавно выпавший снег быстро таял, поэтому вокруг дома образовывались грязные лужи. Затвердевшая земля с трудом подавалась садовому совку, ее куски то и дело летели мне в лицо. Где-то на небольшой глубине лежала жестяная коробка с погибшей летом ласточкой. Я вспомнил об этом внезапно, и не смог совладать с желанием посмотреть на нее. Пока я безуспешно искал могилку, к дому подъехала машина, из которой вышли молодая женщина и девочка моего возраста. Сощурившись, я разглядел ее лицо: темная кожа под глазами оттеняла их голубой цвет, светлые длинные волосы, намокшие от снега, спутались и висели на груди, передние зубы подпирали верхнюю губу, отчего лицо приобретало глупый вид. На пороге дома показалась моя мама, наспех застегивающая норковое манто, подаренное отцом. По одежде матери, в которой она встречала гостя, я всегда мог определить его важность. Эта женщина была чрезвычайно уважаема матерью. Я отряхнул руки, вытер их о брюки и пошел в сторону машины. Неожиданно девочка дернула головой и вперилась в меня взглядом. В этой непрерывности скрывалось безумие, противоестественность, что почти пугало. Интуитивно я чувствовал ее душевное нездоровье, но вместе с тем необъяснимое влечение, граничащее с отвращением. – Ох, Даниэль, иди ко мне, у нас гости, – мама помахала рукой, – поздоровайся с фрау Майер и ее дочерью Мартой. Марта, казалось, за несколько минут ни разу не моргнула и по-прежнему смотрела на меня. – Ведьма! – крикнул я и побежал в сторону дома. После этой выходки меня неделю не выпускали из дома.