Привет из Космоса

Арсений не терпит слова "очередной", когда речь идёт о какой-либо грани его творческой деятельности, но проблема, кажется, даже не в нём – иногда творчество становится на конвейер и не воспринимается уже в истинном значении слова творчеством. Какая-то глупая обязанность вроде походов в офис. И всё в сфере так же пропитано каким-то особенным, очень непривычным человеку неподготовленному мастерством, и люди продолжают любить достаточно сильно, чтобы увековечивать случайные – никогда предварительно не записывающиеся – слова на собственной коже. Просто тяжело быть в этом постоянно. Актёру необходимо время, чтобы отойти от роли после отыгрыша спектакля, которое ему нужно целиком провести в одиночестве – мозг работает нестандартно, когда приходится перешагивать из образа в реальную жизнь и продолжать существовать в ней, а не в постановке. Они же обычно садятся на поезд и трясутся в нём всю ночь. У них нет минуты наедине с собой – и потому весь коллектив понимающе молчит, позволяя восстановить баланс между комическим и космическим, как у Набокова. А в этом деле парадокс ещё и в том, что Арсений, отдавший обучению искусству Космического Театрального приличную часть жизни, отказался в среде, где это Космическое без Комического не существует. Это всё надо переваривать, обмозговывать и обсуждать с самим собой. Но завтра новый концерт, потом – ещё, а дальше – обязательно какие-нибудь съёмки. Арсений не думает, когда осторожно стучит в дверь в номер Антона около часа ночи. Как, очевидно, и Антон ничего не думает, когда молча одевается, пошатываясь со сна, и закрывает номер, пока Арсений всё-таки немного виновато прячет руки в карманы. Арсений думал бы и о космосе, и о катарсисе, и об Аполлоне с Дионисом, если бы мозг не решил безвозвратно зафиксироваться на том, как шаркают об асфальт Антоновы кроссовки. – Холодно? Антон мотает головой. А Арсений смотрит на его профиль как-то чересчур вдумчиво. Человек в сонном состоянии всегда какой-то совершенно особенный. У него на лице написано абсолютно всё – как у ребёнка в новом месте после долгой стрессопровоцирующей дороги. В короткие минуты между сном и бодростью есть что-то, что обнажает человеческую душу и даёт увидеть что-то из сокрытого за сном – здоровым ли или нет, долгим или коротеньким. Антон не смотрит привычно под ноги, пряча лицо за солнечными очками в любую погоду, за козырьком кепки и капюшоном толстовки. Арсений чуть склоняет голову к правому плечу, чтобы при желании Антон мог увидеть, что Арсений смотрит. Потому что есть на что. Улица пустует и освещается только редко встречающимися окнами неспящих или боящихся темноты людей и фонарями тревожного и даже почти страшного жёлтого света. Атмосфера совершенно не приятная – улица отчего-то устроена так, что во дворы можно пройти через любую из сотен арок в каждом доме. Арсений думает о том, что в одной из таких было бы неплохо поставить палатку с фруктами и овощами, стоящими на старых деревянных ящиках – так, как это бывает в родном Омске. – Ты чего смотришь? Антон не любит, когда вокруг него много незнакомых людей. Арсений вспоминает первый вечер и ночь после фотосессии с поклонниками после одного из прошлых концертов. – Это так странно, нет разве? – спрашивал он, когда они вместе в курилке с Арсением отходили от ролей уверенных и всё в своём деле понимающих людей. – Они все почему-то хотят меня увидеть, что-то мне подарить и сказать, что я вытаскиваю их из тяжёлого состояния. Как я вытаскиваю-то? Я просто юмором занимаюсь и даже не знаю, что кому-то что-то помогаю пережить. После Арсений узнает, что Антон очень ответственный человек, и что иногда перед очередным концертом его голову посещает мысль о том, что он вполне может оказаться недостаточно хорош, чтобы продолжать кому-то помогать. Сейчас на улице никого нет. И хотя из одной из множества тёмных арок запросто может вынырнуть кто-нибудь, кто обязательно узнает и попросит сфотографироваться, Антон об этом совсем не думает – просто идёт по улице и вертит головой как будто в поисках чего-то нового, что может подарить ему согласие на выход с Арсением из тёплого номера. Как будто так жуткая сила, что подняла его на ноги и вывела из комнаты, должна выдать что-нибудь взамен. В этой своей особенной смелости Антон какой-то совершенно необычный. Ночной. Сонный. Такой, какой останется только на улицах этого города – и в памяти Арсения, если продолжит смотреть. – Ты красивый, – тихо говорит он, глаз от Антона не отводя ни на долю секунды, а Антон улыбается, тоже взгляда не отрывая, и цепляется мизинцем за мизинец. Улица медленно уходит от очень напрягающего глаз жёлтого к обычным белым фонарям, и тут дышится уже спокойнее. Арсений сам не очень понимает, куда они идут, но его рука лежит в кармане Антона, пальцами переплетённая с его пальцами. Тот даже не оглядывается боязливо, как Арсений делал бы, если бы держал в кармане его руку. Антон думает о чём-то своём, и Арсению теперь хочется отвести глаза от его лица, как отводит их, когда человек рядом открывает переписку с кем-нибудь. То, что сейчас удивительно точно читается на лице Антона, есть диалог с самим собой, и Арсений не хочет быть случайным свидетелем. Они приходят к открытой части улицы, где домов с одной стороны нет, и Арсений кивает Антону на то, что явно выглядит как вход в парк. Они заворачивают и туда молча, но это молчание, наполненное звуками иногда проезжающих по дороге машин и тихо шаркающих о землю кроссовок, не схоже с тем молчанием, что присуще импротурам. Сейчас им вместе в этом молчании очень хорошо и спокойно. Сейчас и не нужно даже вздохов – Арсению достаточно того, что в тёплом кармане подушечка его указательного пальца мягко перебирается чужими. Здесь зданий нет, и Антон уже не ищет на стенах и крышах местных домов что-нибудь необычное, но по инерции поднимает голову к небу и улыбается чему-то. Арсений почему-то улыбается тоже. – Ты готов сейчас усесться на траву? Арсений чувствует, как в груди что-то клокочет буйственно, как какое-нибудь неспокойное море Айвазовского. Когда какой-то спокойный удивительно восторг топит сознание. Когда хочется трясти запястьями в воздухе оттого, как с человеком хорошо. Трава холодная, потому что поздно, и Арсений знает, что Антон вспомнил о посёлке, в котором у его бабушки кучу лет назад была дача. О том, как летом около четырёх утра он выскакивал на улицу, чтобы под низкой крышей самодельного гаража найти сигареты, что дедушка обычно хранил как заначку на чёрный день, и усаживался на траву, пока бабушкина кошка устраивалась у его ног. Как по-мягкому влажная трава только готовилась к тому, чтобы покрыться утренней росой, а потом показать редкие, маленькие, но очень-очень яркие цветы. Их колени касаются друг друга, потому что ложиться сюда всё же никто не решился – завтра снова поезд, а потом – концерт, и удачному его проведению высокая температура однозначно не поспособствует. Антон откидывает голову назад и упирается руками в землю, а Арсений думает о том, что в тёплой квартире в Москве в один из жутко редких совместных выходных его пальцы в волосах Антона выглядели бы точно так же. – Смотри туда. Арсений задирает голову так же, как это сделал Антон, и тот двигается к нему поближе, чтобы прижаться виском к виску и направить руку так, чтобы указать ей на конкретный участок неба. Приходится даже рот приоткрыть. На небе звёзд бесчисленное количество. Какое-то даже преступно-огромное – что-то слишком провоцирющее на мысли экзистенциальные. – Видишь? – Медведица. Большая? – Большая. – А как их различить? – Я по периодам различаю. Малую зимой видно обычно, а сейчас вот. И она больше. Антон улыбается, и Арсений улыбается тоже. Они молчат недолго – скоро Арсений опять глазами устремляется к небу, и Антон мягко поворачивает его голову в нужную сторону. – Очень много нелогичных названий, но вот, гляди, тут лебедь. – Где лебедь? – Ну вот видишь почти в линию четыре звезды? – Антон очень старается увидеть небо глазами Арсения и показать ему этого несчастного лебедя, потому что ярко и очень, очень сейчас красиво. – Ну вот у него башка – это самая яркая звезда на этом участке. Видишь? – Вот эта? Да в какую сторону-то четыре звезды? – Это ты не на ту смотришь. Это Вега, она в крошечном созвездии каком-то, я не помню. Но оно там тоже какое-то квадратное, плевать. Левее бери. Это Денеб. Я хуй знает, почему он Денеб, если это по-арабски чё-то типа "хвост птицы", а как по-мне она и есть этой птицы как бы башка, но тут вообще очень много странностей. Смотри, короче, вот, вниз, но вправо как бы смотреть – это тело и хвост. А влево и вправо пониже башки крылья. Ты видишь? – Вижу, – улыбается Арсений, снова вздыхая тяжеловато для того, чтобы не положить руку на его колено и не сжать коротко. – А вот туда, – Антон возвращается рукой головой к той области, где только-только показывал Большую медведицу. — Вот ты видишь ковш, да? Спускайся вниз и чуть влево. Видишь, две звезды? От них вниз как будто вот какой-то прямоугольник. Или не прямоугольник, я вообще хуй знает, что это такое, но там ещё вниз такая яркая звезда и от неё две палки. Это очень смешно, потому что эта хуйня называется Волопас. Ну, волов пасёт, понял? У него как будто тело пиявки и две зубочистки вместо ног. Арсений вслух усмехается. Шутка не сказать, что супер-забавная, но почему-то в том, как искренне она отдаётся в лицо Антона сейчас и с какой улыбкой он смотрит в небо, которое ласково светит ему едва ли не прямо в нос, есть что-то от того, что бывает у детей в моменты, когда они о чём-то очень интересном рассказывают или слушают. Никто не знает, откуда это в Антоне и как так получилось, что он знает и может рассказать о таком огромном количестве совершенно разных вещей. Очень редко из него можно вытянуть что-то, что даёт представление о том, что он так много и так часто обдумывает, вглядываясь в окно, нервно покручивая кольца на пальцах или выстукивая носком кроссовки что-то в курилке. Антон искренне не считает себя умным человеком, и когда это впервые услышал Арсений, не получилось сказать вообще ничего – потерялся совершенно. Потому что вообще понимание ума через количество прочитанных книг со стороны Антона было жутко неожиданно услышать. Потом уже получилось Антону о непонимании сообщить и встретить искренне озадаченный взгляд. Арсений до мозга костей пропитался мыслью о том, что Антон невероятный. И какую связь можно найти между "умный" и "невероятный" – вопрос с совершенно очевидным ответом. Потому что в Антоне как-то умудрились переплестись все самые необыкновенные грани человеческой личности. Он умеет понимать людей и обходиться с ними так, чтобы в сложившемся союзе было хорошо любой стороне. Арсений так не умеет. Вероятно, именно поэтому они и совершенно неразрывно вместе и всегда очень, очень близко. Антон умеет покорять, ничего для этого не делая. Умеет искренне удивляться и оттого смотрит на мир чуть шире, чем все остальные.  Умеет признавать свои ошибки, умеет находить то, что вообще всех вокруг него заставляет хотеть жить. – А вон рыбы твои, – говорит Антон, пальцем обводя то, что Арсений уже пару раз видел по указке его длинных рук. Но нижняя часть созвездия скрыта за деревом, и Антону требуется немного времени, чтоб присмотреться и найти у самой луны Овна. – А вот мой. И Арсений зачем-то думает о том, что если тысячи лет назад названные звёзды, под которыми они родились, расположены так близко друг к другу, это что-то, да значит. Арсений смотрит на профиль Антона, а потом носом осторожно гладит скулу его. Антон улыбается в ответ, а потом сплетает пальцы так, чтобы поцелуй, который случится несколько секунд и одну взаимную улыбку спустя, оказался чуть ближе, чем был бы без этого. По дороге обратно Арсений начнёт мычать под нос песни, которых до этого Антону ни разу не показывал, и в поезде они обязательно разделят одну пару наушников на двоих. А дальше снова концерт, за ним – снова съёмка. Но очень смутно теперь помнящаяся ночь кажется тем самым необходимым актёру временем в одиночестве. Тем самым катарсисом, который нужно было пережить ровно так, как совершенно случайно захотелось в ту ночь Арсению. Вряд ли это – та ночь, которую можно запомнить как самую значимую в их жизни. Но если бы не было этой ночи и других ночей подобных, была ли бы жизнь?