Принцип романтического двоемирия

Мэтью Уильямс знал практически все о виртуальной реальности. Он мог бы рассказать очень много о параллельных вселенных, других мирах и прочей фантастике. Мэтью, наверное, мог бы часами говорить о космосе. Но ему было не с кем обо всем этом разговаривать. Во всяком случае, если говорить о реальных людях. Он давно привык, что Франциску нет до него дела, что Артур практически не замечает его, что Альфред слишком занят. Мэтью даже привык не переживать по этому поводу. В конце концов, у него был свой собственный мир. Подумать только, когда-то он был заметным. На него обращали внимание, с ним разговаривали, звали в гости на чай и приходили на день рождения. Но сам Мэтт не понимал слишком многого. Совсем потерявшись в реальности, он просто придумал свой мир. Постепенно он окончательно замкнулся. Внешний мир перестал для него существовать. К нему по-прежнему продолжали обращаться, но скорее по привычке. "Эй, Мэтт, а ты что думаешь по этому поводу?" - спрашивал изредка Альфред, но Уильямс не отвечал брату. Он вообще мало кого слушал на собраниях. До него долетали несвязные обрывки фраз, какие-то вопросы, на которые он не обращал внимания. Вскоре все привыкли к такому раскладу и даже перестали замечать канадца. Придумывать жизнь было намного интереснее. Придумывать людей было намного проще. Мэтью не создавал в своем воображении ничего нового, в его мире были все, кого он знал. Но в то же время это были совсем другие люди. Франциск никогда не предавал его, часто звонил, чтобы поинтересоваться жизнью "своего дорогого Матьё" и заезжал в гости примерно раз в месяц, привозя с собой бутылку дорогого вина. Мэтт всегда сам покупал это вино в соседнем супермаркете, долго убеждая девушку на кассе, что ему уже есть двадцать один год. Разумеется, двадцати одного года ему не было, поэтому нетронутые бутылки стройными рядами стояли в шкафу на кухне. Уильямс совсем не пил. Франциск знал об этом, но все равно продолжал по привычке привозить вино, а Мэтту приходилось идти за ним в супермаркет. Артур вел себя по-отечески, пусть и приезжал редко, но всегда заботился и никогда не путал с сорванцом-Джонсом. А Альфред… Альфред всегда был рядом. Самый дорогой и близкий, брат-близнец, как вторая половинка расколотой надвое души. Мэтью чувствовал себя одиноким, даже когда его просто не было рядом. Пустое место в душе Мэтта, самой природой оставленное для Альфреда, нельзя было заполнить ничем. И тот самый, нереальный Альфред из выдуманного мира был очень нужен Мэтью. Они часто, как в детстве, ходили в парк кормить уток и просто гуляли, держась за руки. Мэтт довольно быстро привык ходить, сцепив руки в замок. В реальности он остался совсем один, но это мало тревожило его. В его мире было хорошо и спокойно, там не было места переживаниям, одиночеству, боли. Что сильно подкосило Уильямса, так это Великая Депрессия. В один день рухнула биржа, его люди массово лишались работы. "У меня двое голодных детей дома. Я знаю два языка. У меня два высших образования. И мне нужна всего одна работа!" - писали они на объявлениях. Но Мэтью не мог и не хотел ничего делать. Ему самому было не до того. На тот момент между реальным и внутренним мирами накопилось столько противоречий, что один из них должен был рухнуть. Мир внутренний не выдержал конкуренции. Мэтью рыдал, пытаясь удержать остатки фантазии, но события каждой новой главы шли по кругу, потеряв в битве с реальностью и пролог, и эпилог. Снова и снова, словно переписывая без черновика всю свою жизнь, он заново создавал мосты и стены. Но образы живых людей рассыпались пеплом, как сгоревшие деревянные истуканы древних эскимосов. В них не было больше жизни. Канада умирал вместе со своим миром. Внешне все оставалось по-прежнему. Он так же посещал общие собрания, пытался улыбаться, хоть это и получалось у него плохо. Бледная невыразительная улыбка канадца была видна только ему самому. Для всех остальных его лицо оставалось таким же задумчивым и немного грустным. Просто приподнимать уголки губ оказалось недостаточно, чтобы казаться счастливым. Первым неладное заподозрил Альфред. Разумеется, заподозрил не сразу. Не сразу он и высказал свои подозрения. За это время Мэтью погрузился в себя так глубоко, что совсем перестал замечать то, что было вокруг. На этой же почве у него сильно ухудшилось зрение. Близорукость минус семь - Уильямс совсем не хотел смотреть вдаль во всех смыслах этого слова. Джонс заявился, как всегда, неожиданно. Просто пришел однажды вечером. - Хей, Мэтти, а я это… к тебе! - радостно заявил гость опешившему хозяину, - У тебя чего-нибудь пожевать найдется? Канада сдержал первый порыв прогнать брата, возмутившись: "У тебя что дома еда закончилась?!". Он уже привык отмалчиваться, скрывая свои истинные чувства. Только когда Альфред съел все, что мог съесть, обсудил сам с собой все мировые новости (Мэтью в обсуждении участия не принимал, а только старательно делал вид, что слушает) и осознал, что смотреть кино на французском не сможет, он смог, наконец, заговорить о том, для чего пришел. - Послушай, братишка, - Джонс присел рядом с Мэттом на диван и доверительно положил руку ему на плечо, - Что с тобой происходит? Ты стал такой нелюдимый, грустный… Расскажи мне. Ты же знаешь, я хочу только помочь тебе. Мэтью отвернулся и промолчал. Да и что он мог сказать? "Понимаешь, братик, мне не нравится жить в этом мире, поэтому мне проще уйти в свои мысли"? Разве Альфред понял бы? Нет, Джонс герой, Джонс намного приземленнее. Он готов спасти мир от монстров, готов победить в драке или обезвредить грабителя, но вряд ли смог бы справиться с тайными страхами своего аутичного братика. - Мэтти, я чем-то тебя обидел? Ты скажи, если обидел. Я же никогда не хотел тебе зла. Мэтт, знаешь… - Альфред порывисто схватил брата за руку и крепко сжал, - Я люблю тебя. Правда люблю. Не как брата, а как…Не знаю даже. Сильнее. Намного сильнее… Мэтью снова промолчал. Он не знал, как правильно реагировать на такие неожиданные признания в любви. Сказать: "Ты мне очень нужен. Я тоже люблю тебя, Альфи"? Поймет ли он, что Мэтт на самом деле любит вовсе не этого, реального Альфреда, а того, которого когда-то сам придумал, того, который медленно умирает в его сознании вместе со всем внутренним миром. Нет, Джонс не поймет. Джонс герой, его чувства конкретнее, понятнее. И ему никогда не стать таким, каким Уильямс хотел бы его видеть и видел в своем воображении. Альфред нежно погладил брата по руке и наклонился с явным намерением поцеловать. Мэтт вообще-то понимал, что целовать того, кого любишь нормально, особенно после признания в любви. Но не был уверен, хочет ли сам этого. - Не надо, - одними губами прошептал он, отводя глаза. Удивительно, как Алу хватило такта всего лишь мягко коснуться губами его щеки. - Ты не смотришь мне в глаза, - тихо и задумчиво протянул Америка, - С самого моего прихода ты не смотришь мне в глаза. Почему? Мэтт, я тебе неприятен? Канадец покачал головой. Он и сам не мог объяснить, почему никогда не смотрел никому в глаза. Чужие взгляды всегда вызывали дискомфорт, а, встречаясь с его глазами - недоумение, смешанное с некоторой паникой. - Прости, что лезу к тебе. Если хочешь, я оставлю тебя в покое. Даже о чувствах своих больше ни разу не скажу. Ты только не будь таким грустным, ладно… - Уходи, - едва слышно пробормотал Мэтью. Джонс непонимающе уставился на близнеца. - Альфред, уйди, пожалуйста. - Э… ладно. Прости меня. Я правда хотел, как лучше. Мэтт просто кивнул. Он даже не встал, чтобы проводить гостя. Входная дверь хлопнула, и дом опустел. Сам Канада привык быть настолько незаметным, что его присутствие даже в собственном доме совершенно не ощущалось. Почему-то стало очень холодно и Мэтью свернулся калачиком на диване. Он совсем не ощущал гнетущего чувства одиночества. В одиночестве было привычно и даже уютно. Достаточно обхватить себя руками - и вот тебя уже обнимает самый любимый и дорогой братик. Просто немного воображения. Внутренний бунт постепенно утихал. Еще немного и оживут задревеневшие истуканы. Просто немного желания. Мэтт уснул быстро. Он вообще любил спать. Во сне не так явно чувствовалась грань между мечтой и реальностью. Наверное, любой писатель, прочитав случайно его мысли, назвал бы Канаду романтиком. А психиатр, немного подумав, поставил диагноз - синдром Аспергера.