Стереотипы

Завершение чемпионата 1975 года отмечали шумно и с размахом. Перебравшие звезды автоспорта, солидные руководители команд и степенные инженеры веселились, словно дети. Те же, кто веселиться не желал, покинули вечеринку еще пару часов назад. С ними же была спроважена и пресса, после чего гулянье местами начало переходить грани приличия. Возлежавший на некоем подобии дивана Джеймс отставил опустевший бокал, спихнул с коленей девицу и взглядом поискал свои ботинки. Отчаянно хотелось курить, а перспектива шлепать босиком на балкон ¬не слишком прельщала. Можно было бы, конечно, подымить и прямо в зале – благо они с товарищами и так его уже успели хорошенько прокоптить за последние несколько часов. Но гудящая голова умоляла о глотке свежего воздуха. Джеймс чертыхнулся, охлопал себя по карманам, проверяя наличие сигарет и зажигалки, и все-таки поплелся на балкон босиком. – Я думал, ты уже свалил с остальными занудами, – Хант щелкнул зажигалкой, с наслаждением затянулся и лишь после этого подошел к так и не обернувшемуся в его сторону австрийцу. – Наслаждаешься триумфом в одиночестве? – Скорее, одиночеством, – Ники продолжал разглядывать усыпанное звездами небо, по-прежнему не обращая внимания на назойливого собеседника. – Хорошее ты место выбрал для наслаждения одиночеством, – Джеймс зажатой в пальцах сигаретой указал на веселящуюся за стеклянными дверями гоночную братию. На этот раз Лауда все-таки обернулся, молча полюбовался на происходящее в зале и снова перевел взгляд на небо: – Нигде человек не бывает так одинок, как в толпе, охваченной бурным весельем или бурным горем. – Опять цитируешь какого-то давно помершего умника? – скривился Джеймс. – Слушай, Ники, я уже который год ломаю голову над одним вопросом: если ты такой правильный, образованный, организованный, расчетливый, что ты делаешь среди нас? Какого черта ты крутишь баранку, а не восседаешь где-нибудь в папочкиной конторе за дубовым столом? Это мы – простые ребята без университетов, ничего не умеем, кроме как быстро ездить по трассе. Но ты-то со своими светскими манерами и… – На одних манерах в бизнесе далеко не уедешь, – оборвал Лауда, но ни раздражения, ни привычной неприязни в его голосе на сей раз не было. – С чего ты взял, что я чем-то лучше вас? Ну, конечно, кроме того, что я вас быстрее? Джеймс озадаченно передвинул языком сигарету из одного угла рта в другой: – В смысле? – В смысле, свой школьный аттестат я банально подделал, чтобы отвязаться от родственников, которые извели бы меня своими попреками, если бы узнали, что я завалил практически все экзамены, ¬– Лауда облокотился на балконные перила; в его глазах читались насмешка и вызов. – Да ладно! – Хант сплюнул докуренную сигарету и вытянул из пачки новую. – Серьезно? – Серьезней не бывает, – смешно наморщил нос Ники. – А стереотипы – зло. – В смысле? – не заметил, что повторяется, Джеймс. – Большинство людей мыслит стереотипами, – пожал плечами Лауда и снова отвернулся созерцать небо. – Если ты умен, расчетлив, дисциплинирован, то тебя непременно запишут в отличники и маменькины сынки, даже если ты с трудом закончил школу и в девятнадцать лет сбежал из дома. – Сколько неожиданного можно узнать, выйдя посреди ночи на балкон, чтобы протрезветь! – Джеймс все же щелкнул зажигалкой, прикуривая изжеванную сигарету, и зябко поджал пальцы ног – ночка выдалась не из жарких, да и ледяные плиты пола комфорта не добавляли, однако уходить в шумный прокуренный зал все равно не хотелось. – Неожиданным это может быть только для таких зацикленных на своей персоне ослов, как ты, Хант, – скорее по привычке, чем всерьез огрызнулся Ники. – То есть сам ты влиянию стереотипов не подвержен? – Джеймс намеренно выпустил струйку дыма в лицо собеседника, зная, как австрийца раздражают подобные выходки, но Лауда по-прежнему оставался безмятежен. – Ты хочешь спросить, вижу ли я в тебе что-то, кроме обдолбанного плейбоя без тормозов? – Ники, поморщившись, помахал ладонью перед лицом, разгоняя сигаретный дым. – Хей, полегче! – притворно оскорбился англичанин, для острастки пихнув собеседника плечом. – Тебя что-то задевает в этом определении? – Лауда снова хитро прищурился. – Ты же помнишь, что мы все еще говорим про стереотипы? Джеймс не слишком уверенно кивнул, также облокачиваясь на перила и милостиво разрешил: – Валяй. – Итак, что я в тебе вижу, помимо тех ярлыков, что ты уже успел себе заработать? – Ники в задумчивости запрокинул голову. – Во-первых, ты быстр. Возможно, ты – один из самых быстрых пилотов нашего времени. Во-вторых, ты работоспособен, хотя и используешь свое время и силы крайне неэффективно. Если, наконец, решишь с этим что-то сделать, не исключено, что сумеешь заработать титул. – Не ожидал от тебя таких признаний моих способностей, – хмыкнул Хант, с нескрываемым интересом разглядывая улыбающегося небу австрийца. – Какой мне смысл их умалять? Я пьян, я только что стал чемпионом, я расплатился с долгами и даже начал неплохо зарабатывать. Вполне могу быть великодушным с бывшими соперниками, – Ники не глядя вытянул сигарету из зажатой в руке Ханта пачки. Джеймс так опешил, что машинально щелкнул зажигалкой. Лауда неумело затянулся. – Что? Сегодня имею полное право. – Бывшими? – Стоять с Ники плечом к плечу на балконе и курить в темноту звездной ночи было слишком странно, чтобы быть правдой. И, тем не менее, это происходило на самом деле. Если, конечно, он, Джеймс Хант, не упился до потери сознания, и все происходящее ему не снится. – Надеешься, что на «Макларене» сможешь дать мне бой? – Сигарета медленно тлела в тонких нервных пальцах Лауды. Кажется, после первой затяжки он так просто и держал ее в руке, словно уже доказал собеседнику все, что хотел. Или решил, что сегодня доказывать больше ничего не хочет. – Именно за этим я туда и перешел, – Джеймс отправил в полет с балкона очередной окурок. Сначала свой, затем – почти выгоревшую до фильтра сигарету Ники. – Тогда, наверно, я еще пожалею о сказанном сегодня, – Развернувшийся вполоборота Лауда несколько секунд разглядывал замершего с наполовину вытащенной из пачки сигаретой Ханта, после чего молча хлопнул англичанина по плечу и скрылся за стеклянной дверью. Только сейчас Джеймс почувствовал, насколько у него заледенели босые ноги.