Слезы уснувшей вечности

       Чонгука привозят в кошмарный сон. Он своими глазами видит условия жизни заключенных. Чонгука привели к заместителю директора с его тюремщиками. Приказали раздеться догола. Приказали встать лицом к стене и упереться прямыми руками, опустив голову к бетонному пыльному полу. Босые ноги ощущали эту грязь и слякоть. Дрожь бежала по коже от чувства отвратности. Чужие руки грубо обляпали тело. Повелели одеться в униформу цвета хаки с голубым оттенком. — В камере тебе расскажут порядок, — комментирует заместитель в очках темной оправы.       Чонгук разворачивается к стене лицевой частью тела и смыкает кисти за спиной. Его опять сковывают в тяжеленые наручники. — Шагай, — низкий глас приказывает.       Юноша не имел понятия, куда двигаться, но все же шел туда, куда глаза глядят.       Без силы и тяги Чонгука сопроводили и засунули в камеру к соседям, сняв перед этим кандалы. Юноша стоит затылком к надзирателям и потирает свои покрасневшие кисти. Брюнет разворачивается на сто восемьдесят и всматривается в орбиты мужчин. — Это твоя камера. Нахождение в ней только во время приема пищи и сна. Остальное время вы проводите на общественных работах или занимаетесь досугом. Также один час в день выход на улицу, то есть прогулка.       Они покинули радиус Чона, и он теперь обернулся на сокамерников, пытаясь держать себя в стойкой форме уверенности и бесстрашии. Все прошли по-новенькому. Двое мужчин лет тридцати с татуировками на теле, у одного на половине лица. Имеют крепкие и полные телосложения. Третий здесь мускулистый парень: без татуировок и пирсинга, зато с обширными мышцами. — Скольких прикончил? — спрашивает парень, сидя на матрасе, лежащий на полу. — Почему сразу прикончил?       Чонгук облизал губы и прикусил губу. Догоняя то, что выпалил только что. За грубые словечки его убить могут на месте. — Двоих. — Сколько лет? — Двадцать три. — Как звать? — Чон Чонгук. — Будешь Паханом. — Кем? — Пахан, долбаеб, — говорит мужчина с половиной лица в чернилах. — Нам нужен был босс, ты им станешь. — Что? Я же только пришел. Я даже ничего не совершил. — Пацан, ты сильный для двадцатитрехлетнего, — поднимаясь с матраса, объясняет парень. Он подходит к новенькому. Их лица были на расстоянии тридцати сантиметров. — Кихун, а для близких Ки.       Брюнет пробежался из одного зрачка в другой. — Научите меня жизни здесь? — Слышь, мы не только научим, но и защитим, — Ки усмехнулся. Он отстранился от пахана и совершил два шага назад. — Есть один заключенный, который сидит здесь до самой смерти. Его звать Тигр, в простонародье — Янчин. Он сидит в одиночной камере другого корпуса. Во время досуга, общественных работ и прогулки он воссоединяется со своими людьми, и они издеваются над новенькими. Тебе выпала честь, Чон, что ты завалился к нам в хату. — «Хату»? — Этот, — Ки выставил указательный палец и указал на безчернильного мужчину, — Ив, с восемьдесят девятого сидит. А этот, — указал на другого, — Джиоп, с двухтысячных. А я, — тыркнул на себя он, — Кихун, с двадцатого. Иву через пять лет выходить. Ему срок укоротили из-за послушания и выполнения работ. Джиоп, к сожалению, дольше нас всех проживет здесь. А тебе, кстати сколько? Какой срок? — Тридцать пять. — Ого, ого, — с улыбкой до ушей Ки плавно наклонил голову на сокамерника, — брат, ты дольше всех здесь будешь, — каштановолосый посмотрел на пахана. — Ему пятьдесят лет дали. Череда убийств, но не серийных. В общем, кому дают пятьдесят лет, тот может считать себя не серийным убийцей. Ибо Джиоп давным-давно лежал в отходах с оторванной головой. — Меня сейчас стошнит, — пробубнил Чонгук. — Насчет еды не переживай, она вкусная. Конечно, через две недели ты будешь блевать от повторной пищи, но это лучше, чем ничего. Привыкнешь в следующем месяце. О, сейчас обед будет. Приехал ты вовремя, конечно, Чон.       Парнишка похлопал брюнета по плечу, и Чонгук слабо выдавил лыбу. Когда Ки отвернулся, дабы сесть на свое спальное место, Чон опустил зрачки на пол и убрал улыбку: посещение негативных мыслей потревожили его.       Отныне я… стал тем, кого презирал все детство, — уголовником. Ино, Шинрэ, Чимин. Это те люди, заставившие меня поверить в их нелегальные провокации. Я много лет думал, что в моем употреблении запрещенных веществ были виноваты они, а это был я… все это время. Блять. Я был таким невинным, таким добрым, хорошим мальчишкой, а вот теперь я сижу под стражей, в тюрьме на границе города. Или хуй знает где. Ни одного намека на демона. Куда он исчез? Я скучаю… Души в себе не чаю. Думаю лишь о нем. Вру. О тюрьме. О родителях. Глаза мамы в суде… которые оставались на мокром месте. Она вырвалась из рук папы. Как было больно на это смотреть. Да и в детстве я был таким идиотом. Я не уделял время родителям. Я лгал им. Я воровал. Я обращался к ним, когда нужна была помощь. Я придирался ко всему. Тэхен прав… я ничтожество, не достигнувшее своих целей, у которого никогда не будет любви и заботы. У меня всегда будет только я сам. — Встать!       Из мыслей вырывает голос надзирателя.       Чонгук развернулся лицом к двери, встав перед Ки. Надзиратель открыл окошко и просунул первую тарелку. Джиоп подошел и получил свою порцию. Затем Чонгук, Ив и Ки. Окошко на двери защелкнулось, и парни приступили к трапезе.       После обеда заложников отправили на общественные работы: драить туалеты, вымывать кухню и тому подобное. Длилось до шести часов вечера, пока не принесли ужин в камеры. После еды у заключенных было время на досуг до десяти, а затем наступал комендантский час.       Чонгук лег на матрас и закинул руку за голову. Бросил очи на серый потолок. — Эй, пахан, о чем задумался? — дребезжит Джиоп, садясь на свое спальное место. — Вы когда-нибудь раздумывали о побеге? — Ты что! Нет, конечно, — воскликнул полушепотом Ив. — Сбегали, но нас избили до полусмерти, — Ки приподнял свою рубашку, и Чонгук посмотрел на мятый участок кожи ниже ребра. — Пятидесятый калибр, — он отпустил ткань и прилег рядом с новеньким. — Изверги. Я бы уже давно умер. — Нас и жгли. Свечу подносили к коже, и она горела. Это было наказанием за непослушание. — А карцер? — Не работает, — отвечает Джиоп. — Заключенные, так или иначе, вели себя неподобающе.       Брюнет вздохнул и помотал головой. Чонгук отвернулся от всех к стене и закрыл глаза. Влажный воздух засорялся с каждым часом все больше в носу. Обстановка была не самая наилучшая, оно и понятно — тюрьма.       Я заснул. Я в доме демона. Я слышу его тяжелое дыхание. Я быстро перебегаю две ступеньки и вхожу в спальню. Тэхен стоит перед окном и высматривает неизвестное. Я издаю свой глас в растерянности. Демон оглядывается на меня своими темно-зелеными радужками, к которым я привык и соскучился. О, Боже, такие красивые глаза, одно с нависшем веком, а второе нет, — я никогда не встречал. Хочу смотреть и наслаждаться.       Я подбегаю к демону и обнимаю. Кладу подбородок на его плечо, руками обхватываю его лопатки. — Дебил. Думал, ты в опасности. — Сатана послал меня. — И не тронул? — Послал убить тебя.       Я отстраняюсь от мускулистого телосложения и хмурю брови. Тэхен отвернул голову в бок и облизал свои тоненькие губы. — Чонгук, — демон взглянул в мои обеспокоенные зрачки. — Ты умер. — Ч… Что? — Этой ночью… ты умер. Я… — он печально наклонил взор вниз, — убил… тебя, — и возвратил на место. — Тэхен, ты лжешь мне. Ты… Перестань. Хватит причинять мне боль, — я совершил крохотный шаг подальше от демона. — Не можешь любить. Хочешь убить. Что, блять, с тобой не так? Почему ты относишься так ко мне? Почему притягиваешь к себе, а сейчас так просто произносишь эти слова? Считаешь, что будет не больно? — Нет. Я не врал, когда говорил, что не собираюсь причинять тебе боль, — прикрыв глаза, проговорил Тэхен. — Врешь, ты причиняешь мне боль каждую секунду, Тэхен, — стиснул зубы я. — Признайся, ты же держишь нас здесь, потому что тебе нужно кого-то принести в жертву. — Нет, не поэтому, — мотнул головой демон. — Мне нужно твое знание про то, как работает жизнь. — Да забери ты ее! — прокричал я и обхватил воротник пальто демона, глядя глазами любви. — Жизнь мне не так важна, ведь в ней нет тебя. Ты сказал, что убил, но почему я все еще здесь, с тобой?       Пару секунд в спальне стояла тишина, а потом Тэхен склонил подбородок на мои костяшки сжатых пальцев. — Ты знаешь, чего ты хочешь. Ты хочешь жить. Не стоит играться с этим, как с безделушкой. Оглядывайся назад после моего ухода.       Что ты несешь? Ты… Тэхен, блять! Не уходи. Лучше взаправду убей меня и прекрати эти мучения! Я не смогу жить так. Я не способен на жизнь. Я всех предал. Родители ненавидят меня. Они в последний раз видели меня в суде. Они слышали, как меня приговорили к заключению на много лет. Какого хрена, сука, ты творишь? Ты собираешься сломать меня? Убей. Убей меня, чертов ты демон!       Тэхен выпустил мои пальцы с его воротника пальто. Нежно опустил их вдоль моего туловища. — Оглядывайся после моего ухода.       Чонгук проснулся. Услышал свое вялое дыхание. Конечности дрожат. Как будто они горят в агонии. — Зачем ты обманул меня? — слеза скатилась из угла глаза на матрас. — Лжец.

***

       Чонгук проводит уже два с половиной месяца в проклятой тюрьме. Каждый день все обыкновенно: подъем, туалет, завтрак, общественные работы, обед, общественные работы, ужин, досуг, сон. Ночь за ночью Чонгук мечтает умереть. В надежде он встретиться с демоном, но тщетно. Он испарился. Два с половиной месяца ни слуху, ни духу от Тэхена. Во снах Чонгук умирает от происшествий. Раз в неделю у парня панические атаки, а в месяц он теряет сознание и проводит ночь в корпусе больницы. Состояние Чонгука то ухудшается, то улучшается, вне зависимости от эмоциональных качель или физической нагрузки. Сокамерники переживают о новеньком. Они каждый день узнают его самочувствие, и ответ Чона постоянно один и тот же: «Мне лучше», а на самом деле все не так. Чонгук чувствует себя отвратительным сыном и просто человеком. Он до сих пор не понимает, когда придет последний час его жизни. А он готовится к смерти. Он зовет Тэхена. Представляет его образ. Любимый запах. Те глаза, что забрали душу Чонгука. Он все вспоминает о них, как в последний раз, хотя времени прошло много с тех пор, как всматривался в них, и видел, что Тэхену не безразличен. И сегодняшняя ночь за все те обернется самым счастливым моментом в жизни Чонгука: ведь он завтра убьет себя.