brooklyn baby

пока его парень играет в группе, он поет старые песни лу рида и музицирует на гитаре, стоя на едва устойчивой возвышенности, напоминающей подобие сцены. в собственных волосах потерялись перья для образа, а чужие, но самые родные в мире руки облегают перчатки в сетку. бруклинские бары встречают их с распростертыми объятиями, предоставляя сцену из первых попавшихся под руку материалов. они оба живут совершенно разные жизни, но вместе и на одной сцене. пьяные аплодисменты заполняют душу до краев. последующие за ними поцелуи в душной подсобке заполняют опустевшее сердце. крошечная квартирка на окраине бруклина, с видом на горящий миллионами огней манхэттен, — казалось, протянешь руку и прикоснешься к самым высоким шпилям небоскрёбов, — их личное убежище, где никто не сможет достать ещё теплую любовь, закравшуюся в израненные души. голодные прикосновения друг к другу затягивают раны; витающий по комнате дым от закуренной сигареты, что уничтожает внутренности, однако приносит наслаждение, неприятно бьет в нос, но это не мешает смыкать губы на чужих; оживлённый в вечер пятницы город создаёт симфонию таких привычных звуков. в перерывах между поцелуями ёнджун включает «brooklyn baby», и бомгю тихо смеётся со словами: «эта песня про нас?». ёнджун на это загадочно улыбается, разглядывая любимое лицо в полумраке комнаты, освещаемой лишь городскими огнями, чей свет проникает в окно. они полюбили друг друга в нью-йорке. гуляли в центральном парке, сбегали от разъярённых охранников в зданиях небоскрёбов и теряли друг друга на заполненном людьми таймс-сквере, чтобы после воссоединиться с весёлым смехом и успокаивающими мимолётными поцелуями. в бары манхэттена ёнджуна и его группу никогда не пускали. считали, что они слишком плохи для такой чести. бомгю несколько раз даже дрался, не выдерживая оскорблений в сторону своего парня, и за это получал множество боевых ранений. ёнджун потом залечивал его синяки, своими утешающими губами и крошечными пластырями с медвежонком. говорил, что не так уж и страшно это — не попасть в такой престиж, ведь маленькие, сооружённые из подручных материалов бруклинские сценки в душных барах влекли куда сильнее. сам же бомгю выступал примерно в таких же местах, где обычно давал концерты ёнджун. бомгю брал в руки гитару, вставал у микрофона и смотрел на застывших в ожидании людей. кто-то глядел на него с интересом, кто-то с безразличием, а кто-то с презрением. чхве это не останавливало и он уверенно начинал первые аккорды. перед публикой он чувствовал себя счастливым, прямо как с ёнджуном. на сцене бомгю полностью осознавал пристрастие к собственному делу, к признанию людьми, к подобным моментам и, главное, осознавал свою любовь к ёнджуну во всей её красе. гю мог поклясться, что его каверы не были бы настолько цепляющими и имеющими значение, если во время их исполнения он думал бы не о джуне, который точно стоял где-то в зале, наблюдая за бомгю заворожённым взглядом полным трепетного обожания. они всегда приходили на выступления друг друга. смотрели с пронизывающей насквозь любовью, дарили нежные улыбки с высоты деревянного, как правило, возвышения сцены и посвящали своим чувствам песни. дети бруклина целовались по ночам в закоулках, тревожили соседей маленького домика играющей громко музыкой, и сбегали в манхэттен по выходным. их поцелуй под дождём в центральном парке запомнился своей нежностью, граничащей со страстью. бомгю тогда перебирал мокрые, сожжённые голубой краской волосы ёнджуна пальцами, прижимался ближе и улыбался, шепча в чужие губы всякие глупости. людей совсем не было, а два сердца слились в чем-то идеальном в тот момент, разделяя его на двоих. ёнджун хотел бы выжечь на обратной стороне глаз, такого таящего в его руках бомгю. каждое его движение источало ту самую любовь, о которой пишут в романах, о которой снимают фильмы и о которой постоянно говорят люди, описывая как «любовь что заслуживает всего мира». пользоваться одной парой наушников, по принципу «один тебе другой мне», было рутиной. включать лану во время прогулок по городу являлось абсолютной традицией. ёнджун включал её песни в любой подходящий момент. когда осыпал шею и ключицы бомгю своими острожными прикосновениями; когда дешевой подводкой подкрашивал глаза для очередного выступления; когда любовался гю, пока тот разглядывал милых щенков за стёклами витрин; когда просто любил, крепко прижимая к себе своё утешение. ёнджуну принадлежали много сердец случайных фанатов из баров или улиц, но свое сердце он навсегда отдал ещё тогда в дождливом августе, пареньку с выкрашенными в рыжий цвет волосами и с длинными пальцами, медленно перебирающими струны. сейчас июнь. скоро годовщина, а трепетная полная чувств любовь никуда не ушла — лишь усилилась, связав их души ещё крепче.