аморе аморе

Короткий стук в дверь звучит оглушительнее грома за открытым настежь окном, повторяется обрывисто, трижды. Бесовское время наступает после полуночи — на часах пробивает ноль-ноль ровно в момент последнего удара о дверную поверхность, и ты ухмыляешься пунктуальности пришедшего. Чёртов пограничник в своём репертуаре. Уверенная в том, что зеркальная ухмылка — нахальная и раздражительно-раздражающая — расползается на лице по ту сторону, преодолеваешь коридор, не проронив ни слова. Не мешкая, открываешь, заранее приподняв голову, чтобы, как всегда, встретить взгляд глаза-в-глаза-и-самую-душу со всей дерзко-равнодушной готовностью — которую, как всегда, не испытываешь. К некоторым вещам невозможно подготовиться. К некоторым людям невозможно быть готовой — даже спустя полжизни знакомства. Некоторых людей ты знаешь наизусть, как непреложную истину, и понимаешь, как атеист на пороге смерти понимает Бога, но не веришь — ни им, ни в них. И не то чтобы ты верила в него — но когда весь мир идёт прахом, остаётся только он. И когда весь мир сверкает изобилием, внезапно самым важным становится лишь его отсутствие рядом — несмотря на все усилия не вспоминать о нём ради собственного благополучия. И когда он стоит перед тобой с до жути знакомой ухмылкой, не доходящей до бездонных глаз, и смотрит прямо на тебя, не так уж внезапно всё перестаёт иметь хоть какое-то значение. — Ну, здравствуй, — выдавливаешь первой. Хвалишь себя за то, что не потеряла дар речи и не потерялась сразу же в черноте его радужки, давным-давно слившейся-сплавившейся со зрачком и без тусклого подъездного освещения. Думаешь: никогда такого не было, и вот опять, и сдерживаешь истерический смешок. Каждый раз видеть его после долгой разлуки — дрожаще, нервно и немного невыносимо. Чуть больше — больно, потому что когда-то — в прошлой жизни — всё было совсем не так. — Здравствуй, — отвечает ровно, опускает уголки губ, оставляет нечитаемо-невыразительную маску, которая тебя так раздражает. Продолжает смотреть — пронизывающе-испытующе, и ты держишься на одном только гордом нежелании проиграть. О том, что ты сдалась ещё тогда, когда набрала отпечатанный где-то на подкорке сознания и тканях сердца номер, знаете вы оба. И всё же он приходит не в качестве победителя, а проигравшей считаешь себя только ты, — поэтому, увидев в тебе всё ему необходимое, он жестом спрашивает, можно ли ему пройти, и разрывает зрительный контакт первым, заходя в квартиру. Закрываешь дверь молча, пока он разувается и снимает кожанку, протягивает тебе бутылку дорогого шампанского, по-хозяйски проходит в ванную, чтобы помыть руки, и сам не издаёт ни звука. Для приличия распиваете по бокалу в гостиной: он делает замечание по поводу окна, потому что вот-вот начнётся ливень, как будто ему не плевать, ты — разумеется — послушно его прикрываешь. В комнате свежо и едва прохладно, но ты предсказуемо ощущаешь разгорающийся с каждой секундой от его присутствия жар. Диван кажется слишком тесным для двух человек, хотя рассчитан на четверых. Разглядываешь его, не стесняясь, пока он разглядывает обстановку, словно пришёл в первый раз. С последней встречи — несколько месяцев до начала проекта, на удивление, его инициатива — он не изменился внешне, но вновь неуловимо изменился внутренне. Изменения всегда происходили в нём непрерывно, незаметно для окружающих, пока не накопились в таком объёме, что скрывать их перестало быть возможным — пока он не решил выставить их напоказ и показать всем, чего стоит. Теперь он напоминает изысканную хрупкую статуэтку, по глупой случайности оказавшуюся на барахолке, — настолько не вписывается ни в твою квартиру, ни в обыденную реальность. Вот только в отличие от статуэтки, его не получится разбить никаким образом, даже особо жестоко-изощрённым. Так тоже было не всегда — но о главном разломе в нём, что всё ещё кровоточит, вы давно не разговариваете. С течением лет вы говорите всё меньше, и о самом этом факте не говорите тоже. Иногда слова не нужны. Иногда слова — это единственное, что вообще имеет смысл, но изо рта вылетает нелепый лепет, и тишина становится не спасением, но компромиссом. В тишине многого не скажешь, о многом не договоришься, но многое поймёшь — и это, пожалуй, самое главное. Так ты себя убеждаешь годами. Это не вы безнадёжно отдалились, это ваша связь немного видоизменилась — но осталась же, он же остался. Он отставляет бокал на журнальный столик и возвращает тебе своё внимание, снова смотрит и видит, и от неожиданности ты теряешься, конечно, ты всегда неминуемо теряешься перед такой его версией — перед всеми его версиями за двадцать, если быть совсем честной. Подростками вы были наравне, на равных — подростками вы были другими людьми, и пора прекратить за это цепляться, но ты не можешь не. Ты боишься, что он тоже не может не — иначе зачем ему раз за разом возвращаться к тебе. В конце концов, где он, а где ты — и почему ваши параллельные прямые продолжают пересекаться, несмотря на любой здравый смысл. Впрочем, не время об этом думать: он хмурится, словно чувствуя твои мысли — чтобы читать тебя, ему никогда не требовались сверхъестественные способности, — и ты слабо улыбаешься. Надеешься, не слишком виновато. Тянешься к нему первой, пока он не успел открыть рот и сказать что-то в своей недавно приобретённой остро-мудрой, колкой манере. Твой звонок, твоя очередь, твой беспрекословный самопровозглашённый проигрыш, озвучивать необходимости нет. Твоя к нему тяга — на запредельном для человека уровне, та ниточка, что связывает тебя с экстрасенсорным миром: в шутку — в редкие хорошие дни, в привычном отчаянии — во все остальные. Оказалось бы дело в каком-нибудь привороте, ты была бы искренне рада, но увязла ты в нём вполне самостоятельно и без посторонней помощи. Протягиваешь правую руку вперёд, молясь, чтобы не дрожала. Кончиками пальцев дотрагиваешься щеки, пробегаешься лёгкими касаниями вдоль скулы, оглаживаешь с благоговейным трепетом. Собственное дыхание сбивает — он дышит размеренно, смотрит настолько открыто, что ты чувствуешь себя обнажённой. Он разгадывает тебя, как загадку на новогоднем утреннике, но в его беспросветных глазах ты не можешь найти ни одного ответа. Когда-то в них отражалась его душа, юная и наивная, восхитительно живая — сейчас ты не хочешь соединять две точки по прямой и приходить к очевидному выводу. Боишься увидеть, каковы настоящие последствия работы с потусторонним — и ещё больше боишься признать, что загробный мир ни при чём. Он не подаётся навстречу касаниям, но тебе этого и не надо — тебе достаточно, что он тут, что он тебе позволяет. Это успокаивает. Он холодный, и это успокаивает тоже — он всегда холодный, даже в жару, даже когда болеет, он всегда остается собой — и ты придвигаешься ближе, чтобы обхватить его лицо двумя ладонями, уткнуться лбом в лоб, прикрыв глаза. Для этого тебе надо немного потянуться, а ему – всё же податься навстречу; он выше, и крупнее, и в его объятиях можно укрыться от всего мира и спрятаться на пару-тройку бесконечностей, и ты, кажется, всё-таки дрожишь, когда он смыкает руки на твоей пояснице. Ты так скучала, Боже, ты так сильно по нему скучаешь. В висках набатом бьёт кровь и мечется паническое желание прижаться сильнее. Быть ближе, чем это допустимо всеми рамками приличия и мироздания, не оставить ни атома расстояния между, расплавиться и растечься по его венам — сделать всё, чтобы в очередной раз не остаться позади когда-то любимой, но выкинутой за ненадобностью и потрёпанностью детской игрушкой. Твои распущенные волосы путаются между вашими лицами, и он одной рукой аккуратно заправляет непослушные пряди за уши. Мимолётные ледяные прикосновения обжигают и возвращают в реальность. Глубоко вдыхаешь и на выдохе шепчешь: — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — тихой уверенностью в ответ, и ты впитываешь всегда вместе со вкусом его губ, когда он подаётся вперёд. Немного обветрившиеся, искусанные, отдающие сладостью алкоголя и чем-то до одури близким, но незнакомым. Ты отвечаешь не сразу — замираешь, словно вместе с тобой замрёт и это мгновение, и не останется никаких проблем и переживаний — и он понимающе ждёт. В такие моменты единственное, чего тебе хочется, — чтобы он не понимал или хотя бы милосердно делал вид. Он бы посчитал это лицемерием, которое ненавидит. Слишком честный — для тебя это благословение и проклятие в одном флаконе. Его рука скользит к твоей шее, обхватывает длинными тонкими пальцами, едва ощутимо сжимает — выдыхаешь рвано, но уже не от нервов. Ты сама — сплошной оголённый нерв, настроенный и реагирующий лишь на одного человека из восьми миллиардов ныне живущих. Он сжимает чуть требовательнее, но с трогательной аккуратностью, и ты не выдерживаешь — отмираешь и целуешь в ответ, и углубляешь поцелуй, и дыхания не хватает, но тебе плевать, тебе так плевать на всё, кроме него, и твои глаза слезятся из-под закрытых век, и он пересаживает тебя на свои колени, и ты наконец-то отпускаешь себя. Нет ничего легче, чем отдаться ему безоговорочно и без остатка — так было, есть, и — обречённое осознание с высоты прожитых лет — будет. Вы не добираетесь до кровати — это осталось в прошлом, как и долгие разговоры о вечном, о важно-неважном, о самих себе вместе и по отдельности. Как и вы в целом, но сейчас это не имеет значения — сейчас не имеет значения ничего, кроме него, кроме его губ, его языка, его рук, его силы удерживать тебя в настоящем и одновременно переносить куда-то за грань. Он такой сильный — и от этой силы, которая ощущается, даже когда он сдерживает себя, тебя ведёт, как от первой бутылки водки, и ты подставляешься под его вдумчивые, медленные касания, дрожа от переполняющих ощущений и отчаянного желания большего. Он дразнится намеренно — изводит, зная тебя, зная, что тебе на самом деле нравится, зная, что, стоит ему стянуть с тебя всё лишнее и мешающее, сдерживаться он больше не сможет сам. Плавно скользит по ребрам, переходит на талию, сжимает внешнюю сторону бёдер — избегает главных эрогенных зон, будто всё твоё тело сейчас не представляет из себя несчастное скопление изголодавшихся нервных окончаний. Чтобы не потеряться в пространстве окончательно, вслепую цепляешься за его футболку и скользишь ладонями ниже. Чувствуешь искусно очерченные мышцы, хочешь забраться под ткань, хочешь контакт кожи к коже — очередной раскат грома раздаётся в твоей черепной коробке, когда он резко отстраняется от твоих губ и останавливает твои поползновения обжигающим шёпотом на ухо: — Нельзя. Послушно киваешь и разглаживаешь складки на чёрной ткани. Значит, придётся подождать — ты ждёшь его всю жизнь, подождёшь и сейчас, не могло же быть иначе. К губам он не возвращается. Легко прикусывает мочку уха, спускается к шее и кусает и её, и ты резко вздрагиваешь — больно, опытные вампиры позавидуют технике. Засоса не останется, потому что засосы — символ принадлежности, а он вовсе не собственник, когда дело касается тебя. Он не хочет, чтобы ты принадлежала ему. В этом вы солидарны — в этом вы оба проебались. Ты наконец понимаешь его настроение на сегодняшнюю ночь — не нужно быть ясновидящей, чтобы картинки того, что именно будет происходить в этой гостиной до рассвета, ярким калейдоскопом пронеслись под прикрытыми веками. Сегодня ты совсем не против — сегодня ты только испытываешь облегчение, что тебе не нужно вслух признавать: именно в этом ты и нуждаешься. В прошлый раз, когда нуждался он, ты была предельно нежна — и вот его, в общем-то, благодарность. Ты её ценишь. В конце концов, вы всегда чувствовали друг друга — даже когда с взаимопониманием были проблемы. Ты не можешь просить о большем — и особенно ты не можешь просить о глупом останься, зная, что с первыми лучами солнца он бесшумно выскользнет из твоей квартиры, не оставляя следов своего пребывания ни в ней, ни в твоей жизни. Можно будет посчитать это ночным помутнением рассудка, прекрасно-ужасным сном, визитом инкуба — но ты посчитаешь это самым важным, что случалось с тобой за долгие месяцы. Следы останутся на сердце, шрамами к предыдущим — как бы Дима не хотел их избежать. Ты обязательно назовёшь его сегодня по имени — ты будешь выстанывать его имя, как молитву, как делаешь это в одиночестве, чтобы этот звук отпечатался в его памяти так, как хотела бы отпечататься ты. Он обязательно произнесёт твоё имя лишь раз — тихим шелестом перед уходом, надеясь, что ты спишь, и наверняка зная, что нет. И в этом шелесте тебе обязательно почудится что-то от Димы из прошлого, что-то сочувствующее и невыносимо родное. И именно за это воспоминание ты будешь цепляться до следующей встречи, несмотря на бесконечные попытки убедить себя в том, что эта была последней. Ты знаешь всё это — а потому позволяешь себе больно укусить его за нижнюю губу, стоит ему оторваться от твоей шеи. Ухмыляешься, вновь смотря ему в глаза. Он зеркалит ухмылку, и в ней — что-то опасное, бесовское, предупреждающее. Ты нарываешься. Ты слышишь шум ливня за окном и впервые за ночь улавливаешь вспышку молнии. Ты предвкушаешь и чуть больше — болишь, но Дима здесь, чтобы вытянуть из тебя всю скопившуюся боль и заменить на блаженную пустоту, и ты ему благодарна. Боги, как ты ему благодарна — и как была бы благодарна, если бы он оставил тебя в покое. Но только не оставляй выжжено в твоих глазах, и Дима, как завороженный, не может отвести взгляд.