Дьявол на проводе

                    «Праздник к нам приходит» — именно так поётся в знаменитой песенке. Хотя именно эта песня перед непосредственно Новым Годом нигде не играет. Торговые центры предпочитают фоновым сопровождением ставить что-то иностранное, рождественское и не только, но так даже лучше. Лёше нравилась больше именно зарубежная музыка — все же вырос на фильме «Один дома»: помнится, Степнову всегда нравились ёлки в этом фильме, как украшались дома и все в таком духе, и в тайне в детстве мечтал о чём-то точно таком же, но не сложилось, что, в общем-то, неудивительно, тётка не была щедра на подарки и, тем более, никогда не украшала квартиру, только место работы и то… дёшево и сердито, совсем не сравнимо с тем, что Степнов видел в зарубежных фильмах про Новый год и Рождество.        Так что, наверное, ничего удивительного в том, что у Лёши совершенно не было никакого праздничного настроения — оно вытравливалось тёткой с детства. Вот только он уже не маленький мальчик, у которого вся жизнь целиком и полностью зависела от настроения и желаний тётки. Жизнь Степнова постепенно налаживалась вроде как. А что? То соглашение все же было подписано. В институте Лёша перешёл на заочную форму обучения, что решило проблему травли, да и по программе теперь не отставал. Больше не было секса по телефону, его поставили за бар, где юноша постепенно осваивался. Познакомился наконец-то с Игорем Юрьевичем — «боссом-всех-боссов», так сказать — и вроде тот казался душевным мужиком, понимающим, «своим-в-доску», но Лёше в нем что-то все равно не нравилось, что-то смущало, словно это все было наносное, ненастоящее, как у некоторых клиентов тётки, хотя, быть может, у Степнова просто разыгралось воображение, подпитанное паранойей и страхом перед «большим начальством». Того самого Марата, с которым вроде как должен был жить, если верить первому варианту договора, тоже повстречал — тот тоже работал за баром. И, стыдно признаться, Лёша по первости свято верил в то, что Марат гей. Вроде для подобной уверенности не было никаких причин, оснований, хоть каких-то доказательств. Ну, а кто ещё мог работать на человека, предоставляющего «мальчиков-по-вызову»? Лично для Степнова все, кто работал на Игоря Юрьевича и Сергея Николаевича были геями по умолчанию. Так что, для него стало самым настоящим открытием, что это было не так. Тот же Марат, к примеру, имел прекрасную невесту. Впрочем, это все не такие уж существенные детали. А если о главном, то… тётка не звонила, она и вовсе словно исчезла из его жизни, что только к лучшему, как ему казалось. В свою старую съёмную квартирку так и не вернулся, оставшись элитной многоэтажке — Сергей Николаевич сам забрал все необходимое из старой квартиры Степнова.        Но…        Привыкать к такому количеству изменений оказалось непросто, не так просто, как показывают в фильмах: где на экране пишется «спустя какое-то время» и у главного героя все поменялось, нет… Лёше приходилось проживать день за днём из всех этих «спустя», без возможности поставить на перемотку, пока изменения обрушивались на него градом, от которого не укрыться. Спасало лишь то, что Степнов из тех, кто быстро приспосабливался к новым условиям — может, не зря тётка, когда выпивала, называла его тараканом? А что? Тараканы, как известно, приспосабливаются практически к любым условиям и выживают в самых разных обстоятельств. Так что… да. Такой себе небольшой «тараканчик-из-элитной-многоэтажки» — звучит почти солидно, статусно… наверное.        К слову, саму ночь, после которой на него обрушился тот самый град изменений, Лёша помнил смутно, размыто — алкоголь сделал своё «чёрное дело». Помнил ощущения, и их, если честно, на тот момент хватало с головой. Было стыдно. Стыдно было тогда, когда ладонь со звонким шлепком хлестнула его по заднице, стыдно было и потом. До одури стыдно — когда Степнов вышел на балкон после всего, стыд буквально жёг щеки, уши, шею… казалось, даже глаза. И ведь он даже не мог с уверенностью сказать, за что именно ему было так стыдно — на самом деле, внутри тогда тлело ощущение, что за все сразу. Однако было не только это, просто остальное описать тяжелее. «Крышесносно» — это слово однозначной оценкой почти слетело с языка, но в последний момент удержалось внутри. Оно не подходило. Даже и близко не стояло, на самом деле. Лёша бы и подобрал другое, чтобы максимально точно описать собственные впечатления и ощущения, но такого слова как будто не существовало, его ещё не придумали.        Степнов помнил, как это было.                    

«Москва с высоты элитной многоэтажки выглядела иначе, не так, как из мутного, разошедшегося трещинами, окна его съёмной коморки на окраине. Как будто Лёша и Сергей Николаевич жили в какой-то разной Москве. И эта разница слишком бросалась в глаза, чтобы ее не заметить или проигнорировать.

      

С такой высоты Москва напоминала собою живой организм или даже несколько организмов, сплетенных в единое тело руками какого-то безумного хирурга. Кровь без устали циркулировала по бесчисленным сосудам, и тело постоянно меняло клетки. Рассылало свежую информацию, стирала устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий. Столица. Современный мегаполис, как он есть — Лёша грезил жить здесь, но, даже переехав сюда, все равно оставался на задворках, как нечто чужеродное, и, казалось, только сейчас смог «заглянуть за кулисы», увидеть «ту-самую-Москву», настоящую. Она… завораживала.

      

— Красиво, да? — первым нарушил тишину, как ни странно, именно Сергей Николаевич.

      

Лёша вздрогнул.

      

В голове все ещё была вязкая сумятица. Даже не смог понять, что услышал раньше: щелчок его зажигалки или его голос — прямо как в дурацком вопросе про курицу и яйцо.

      

Лёша поймал себя на том, что хочет курить. Причём, курить хотелось так, что, казалось, сводило легкие от острой необходимости в задымлении.

      

— Д-да… — это единственное, на что хватило Степнова — почему-то собственный язык слушался плохо, отказываясь подчиняться и выдавать хоть что-то длинное, членораздельное и осмысленное.

      

В предутреннем прохладном воздухе разлился запах табака. Но не того, к которому Лёша привык, когда стоял с однокурсниками и смолил во всю опору. Ни грамма кнопочного ароматизатора, которые все чаще мелькали то тут, то там в последнее время. Отсутствовали эти извечные оттенки картона, излишней сладости, затхлости или сырости. Не резкий. С приятной горчинкой. Но при этом на удивление довольно деликатный, мягкий.

      

Сергей Николаевич не сказал ничего на его «д-да…». Лишь, словно читая его мысли и желания, как открытую книгу, протянул ему синюю пачку сигарет с белой окантовкой по краям и такой же белой надписью «Mayfair» — таких Степнов не видел ни в одной табачной лавке, даже у мажоров из института, что часто хвалились импортным оригиналом, ничего подобного в руках не мелькало.

      

Казалось бы, какое ему вообще дело до какой-то там пачки сигарет? Будто он сигарет в своей жизни ни разу не видел… К тому же, сегодня произошло много другого, что действительно имело значение. И вроде своей ещё мутной после выпитого головой Степнов все это прекрасно понимал, однако все равно потратил долгих секунд двадцать на разглядывание сигаретной пачки, фиксируя в своей памяти, словно та имела какое-то особое значение, превосходящее все прочее — глупость, иначе не скажешь.

      

Пальцы все-таки подцепили одну из сигарет за фильтр и вытянули ее из пачки.

      

— Что будет дальше?… — вопрос у Лёши вырвался будто бы сам собой и прозвучал каким-то сиплым, совершенно незнакомым голосом.

      

Зажал фильтр зубами, чувствуя, как тот чуть сминается под этим натиском. Вот только зажигалки не было, она осталась в бесформенной куче одежды в комнате, на нем же сейчас были лишь джинсы с расстегнутым ремнём — от осознания этого стало как-то зябко, неуютно.

      

Но Сергея Николаевича нисколько не смущал вид парнишки. Он просто поднёс свою зажигалку и чиркнул колёсиком, опаляя край сигареты, позволяя Лёше сделать первую, глубокую из-за никотиновой жажды, затяжку.

      

Степнов не выдохнул сразу. На пару тройку секунд задержал сладковатый с приятной горчинкой дым внутри. Только потом последовал выдох.

      

— Что будет дальше… — протянул Сергей Николаевич. — Не волнуйся об этом, — стряхнул лишний пепел с сигареты в пепельницу, что стояла неподалёку на подоконнике лоджии. — Теперь это мои проблемы, а не твои.»

              И как бы это ни сбивало столку, но Сергей Николаевич слов на ветер не бросал. Он действительно взял на себя все имеющиеся проблемы Лёши, которые самому парню казались просто-таки неразрешимыми, и те… разрешились будто бы сами собой, растворились по щелчку пальцев — Степнов даже моргнуть толком не успел. Не устраивал «секс по телефону»? Теперь он бармен. Были проблемы с жильем? Теперь их не было — юноша жил с Сергеем Николаевичем в той высотке. Едва наскребал деньги? Мужчина выделил ему карточку, где появлялись суммы на необходимые расходы — да, сама карточка была оформлена на Сергея Николаевича, но это уже несущественная деталь. Отставал с учебой? Мужчина поговорил с кем-то в институте и там «вошли в положение». Конфликты с однокурсниками и постоянная нехватка времени? Сергей Николаевич помог с переводом на заочное. Да и тетка больше не беспокоила. И все так просто и быстро, что мужчина после этого виделся Степнову самым настоящим волшебником, который окончил не престижный вуз, а какой-нибудь Хогвартс. Так что, Лёше оставалось лишь принимать все перемены и привыкать к ним.        И от того острее чувствовалась собственная беспомощность прямо сейчас, когда Лёша ходил по торговому центру в попытке выбрать новогодний подарок для Сергея Николаевича — и вроде сущий пустяк, с которым тот же мужчина наверняка бы легко справился, но сам Степнов не справлялся даже с этим, что неожиданно задевало.        Просто для Лёши это не было пустяком. Стыдно признаться, но за плечами не имелось особого опыта по выбору и дарению подарков. Откуда бы ему взяться? И вроде были приятели, друзья, но денег обычно не водилось — так что, подарки были недоступной роскошью. Сейчас же у него была волшебная карточка Сергея Николаевича и сам Сергей Николаевич, но, как оказалось, легче от этого не стало.        Лёша сегодня отпросился у мужчины в торговый центр — к подобному, кстати, тоже пришлось привыкать, но нельзя сказать, что это отягощало, просто по первости воспринималось странно — и вот уже пару часов бродил по центру, надеясь, видимо, на какое-то озарение, не иначе.        Подарить дипломат? Галстук? Может, рубашку… — так не знал размер, а если звонить и спрашивать, то сюрприза не получится. Цветы и шоколадные конфеты с открытками и мягкими игрушками — точно мимо кассы. Запонки? Ремень? В запонках и ремнях разбирался примерно так же, как и в галстуках, курительных трубках, одеколонах, дорогущем алкоголе, часах — никак. Что там ещё? Чепуха в виде чехла для телефона, геля для душа тоже никуда не годилась. Не в секс шоп же идти? Степнов был уверен, что воспламенится от стыда и сгорит до угольков в считанные секунды, едва перешагнет через порог, а там же еще и выбирать нужно — так что, тоже нет. Можно было, конечно, позвонить Александру и посоветоваться — казалось, тот знает вообще все, так что, мог что-то подсказать. Но… Лёша не стал идти легким путём, ему хотелось выбрать подарок самостоятельно — это было действительно важно.        Эти идеи, мысли снова и снова невольно проносились в голове Лёши, словно безумная карусель, которая никак не могла остановиться. Видимо, какой-то механизм в голове юноши заклинило, от чего вся конструкция и дала сбой. И теперь вагонетки, переполненные одними и теми же чередующимися мыслями, будут кружиться до тех пор, пока колесики на них окончательно не сотрутся в пыль.        Так, обойдя с десяток самых разных магазинов, Лёша и оказался в книжном, что был объединен с канцелярией. Зачем? Просто когда карусель в его голове сделала очередной поворот, в голове появилась зыбкая в своей неуверенности идея о том, что можно было присмотреть на подарок какую-нибудь книгу, ежедневник или ручку, в конце концов.        Лёша прошёл глубже в магазин, невольно скользя кончиком указательного пальца по корешкам книг с ближайшей книжной полки, а потом дальше… словно чертил линию, отмечал собственный путь, как на карте с навигатором.        Ну, и какую книгу Степнов мог бы подарить? Нет, он точно знал, что Сергей Николаевич любит читать. И это знание укоренилось в нем не только из-за того, что мужчина выглядел читающим человеком, знающим толк в высоком искусстве во всех его проявлениях, в то время как сам юноша был от всего этого довольно-таки далёк. Нет, Лёша тоже читал, однако это было не от большой любви к литературе, а для хороших оценок в школе, так необходимых для поступления в один из престижных вузов, что в свою очередь являлось ничем иным, как тропинкой в лучшую жизнь — никогда не выходил за рамки четко заданной программы. Но Сергей Николаевич книги точно любил — для них было выделено в его квартире два шкафа и две стены. Вот только любимого автора мужчины или хотя бы предпочтительный жанр… ничего этого Лёша не знал, просто не интересовался. По-дурацки как-то вышло, наверное.        Указательный палец продолжил свой путь. Корешки книг закончились как-то незаметно, сменившись пустыми пластиковыми папками для документов и прочего, стоило только Степнову перейти к канцелярии.        Взгляд скользнул по полке, выхватывая из плотного стройного ряда самую простую чёрную папку, застывая на ней. И вроде самая обычная папка, ничего примечательного, но… именно в такой хранилось… то самое соглашение.              

«Лёша оказался в клубе за пару часов до того момента, как первые посетители только перешагнут порог этого заведения — о времени договорились с Сергеем Николаевичем. Однако все равно не вышло прийти раньше «того-самого-Михаила», хотя вроде никакого соревнования не было, но все же — тот, похоже, жил на работе, по крайней мере, такое ощущение невольно создавалось, когда Степнов только увидел его в зале со своей строгой прической «волос к волоску» и выглаженной форменной одеждой «старшего официанта».

      

Но в этот раз оказался не в кабинете Игоря Юрьевича со старинным оружием, диковинными статуэтками и цилиндром фокусника, из которой по всем канонам можно было вытащить белого кролика при должной сноровке. Нет, сейчас все было иначе. Ведь Михаил привёл его в кабинет Сергея Николаевича, тот самый — именно его частично успел разглядеть Лёша, заглянув в щель приоткрытой двери, правда, тогда его интересовал вовсе не кабинет, а сам Сергей Николаевич и тот безымянный парнишка, причем, больше первый, чем второй. Сейчас, несмотря на выпавшую возможность, Лёша все равно ею не воспользовался — слишком нервничал, чтобы что-то там разглядывать. Да и разглядывать тут было особенно нечего, хватило и одного скользящего взгляда, чтобы увидеть все, хотел того или нет: не зашторенное окно, зеркало напротив него, небольшой шкаф, рабочий стол с документами, настольной лампой и компьютером с телефоном, два стула, ковёр, две тумбы с ксероксом и принтером, диван и ещё пара полок с книгами, названия которых виделись Степнову прямо сейчас размыто, больше ничего. Самый обычный кабинет. И если Лёша бы рассмотрел все внимательно и попытался бы подобрать что-то для описания увиденного, то слово «обезличенный» подошло бы лучше всего.

      

Но Степнову было и правда плевать, какой там узор на ковре и какого цвета шторы. Перед глазами договор. В голове мешанина мыслей и смятых клочков воспоминаний. В ушах беспрестанный гул. Руки неприятно вспотели.

      

И вроде все просто и понятно. Они уже это обсуждали тогда и потом ещё раз в то утро на балконе. Лёша знал, что речь в этом договоре о том, что Сергей Николаевич решит его проблемы с тёткой, что Степнов больше не будет работать в «консультационной службе», а станет барменом, проводя за стойкой пятницу и следующие за ней выходные. Вот только все это оказалось дополнено ещё и тем, что Сергей Николаевич решит его проблемы с учебой, с однокурсниками, а жить парнишка будет не с каким-то Маратом, а непосредственно с мужчиной. Благотворительность? Отнюдь. Юридически Лёша будет считаться его должником, что взял займ, набрал процентов и штрафов вдогонку, которые теперь вынужден был отрабатывать — эта лишь та официальная часть, что после его подписи окажется заверена нотариусом. На деле Степнов станет нижним Сергея Николаевича, что пусть и подразумевалось, но в договоре четко не значилось — собственно, именно на это юноша и согласился, хоть и не сполна осознал, что это значит, однако верил, что разберётся довольно-таки быстро… не зря же преподаватели что в школе, что в институте не раз говорили, что «схватывал он на лету». Так что, да. Лёша прекрасно знал, что в договоре, заочно на все согласился. Оставалось лишь поставить одну маленькую подпись, делов-то…

      

Сергей Николаевич вышел из кабинета минут десять назад по каким-то делам, оставляя Степнова наедине с договором. Юноша не знал, были ли какие-то дела в действительности или его оставили здесь одного, чтобы таким образом уменьшить нервозность, дать ещё немного времени на «просто подумать», в любом случае, это не особо помогло, нервозности точно меньше не стало. И пусть Лёша и зажал ручку меж пальцев, ставить свою подпись в нужной строке будто бы не решался.

      

Степнов задумчиво простучал незамысловатую мелодию ручкой по столу — эдакий простенький ритм для чечеточника.

      

Ещё когда Лёша только перебрался в Москву в отчаянной попытке начать новую жизнь, даже и представить себе не мог, что все придёт к тому, что происходило прямо сейчас — настолько все казалось абсурдным, просто-таки невозможным, словно сам он оказался в каком-то низкобюджетном сериале с совершенно дурацким и далёким от всякой достоверности сюжетом. А ещё… ещё Степнов понимал, что это всё неправильно, точнее, насколько все не вписывалось в рамки «нормы». Но с другой стороны… а почему, собственно, нет? Лёша пытался быть нормальным, правильным во всех отношениях. И что в итоге? А в итоге весь такой правильный и нормальный едва не оказался на улице без крыши над головой, без работы, без денег, без еды, без хоть каких-либо перспектив. Ради этого он учился, как проклятый, поступил в престижный вуз и далее по списку? Глупо. Нет, парнишка не обесценивал свои достижения — с чего бы вдруг? Он просто помнил ночь. И речь не о сексе и не о том, что было «до». То слово «крышесносно» описывало не только это, за ним скрывалось слишком много того, чему не дать описания, что не отделить, не разобрать на запчасти в попытке докопаться до сути. Степнов помнил, что спросил тогда там… на том балконе: «Что мне делать? Как?.. Я… Я не хочу, чтобы… чтобы это кончалось…». Сам не мог хотя бы для себя сформулировать, что скрывалось под коротким, но ёмким «это». Возможно, он просто устал — слишком долго боролся с собой, с жизнью, пытался решать проблемы сам. Вот только… ничего не получалось. И Лёша медленно, но верно задыхался. Сделать вдох получилось лишь ночью. И плевать, насколько это неправильно и вписывается ли в какую-то там норму. Ему было действительно хорошо: не нужно было бороться, решать проблемы, сыпавшиеся на него, как из рога изобилия. Рядом с Сергеем Николаевичем, как бы это странно ни звучало, все остальное, что гложило и терзало, стало каким-то несущественным. Вот, что скрывалось под тем «это». Лёша лишь надеялся, что Сергей Николаевич поймёт, сам расшифрует заданный вопрос. И… тот понял. Его ответ до сих пор звучал в голове, въевшись в подкорку: «У меня не всегда был такой вид на Москву и дорогие костюмы. Так что, считай, я на своей шкуре знаю, каково это выбираться из трясины, разбивать морду в кровь лишь бы добиться чего-то, выгрызать себе место под солнцем. Ты действительно старался. И это сложно не признать. Просто тебе не повезло. Так случается. В этом нет твоей вины. Это не значит, что ты недостаточно хорош, умён или силён. Подчас многое бы отдал, чтобы кто-то так помог мне. Так что, с моей стороны это не жалость или подачка, как ты мог подумать. Просто выдохни, ладно? Тебе не придётся ни о чем думать, ничего решать. Обо всем позабочусь уже я.». После этих слов там на балконе у Лёши задрожали плечи… или он сам весь задрожал? — сейчас сказать с уверенностью было сложно. Сергей Николаевич просто приобнял его за плечи, притянув к себе, зарываясь лицом в его волосы — макушкой чувствовалось дыхание мужчины, пропитанное ароматом тех незнакомых сигарет. И Степнову в тот момент стало хорошо, свободно, даже дышалось легче: не было тётки, института, работы, не нужно было бессмысленно бороться с ветряными мельницами новой жизни — в голове долгожданная и такая необходимая тишина. Да, Лёша боялся Сергея Николаевича после первой встречи в том кафе, и этот страх никуда не исчез, просто его края больше не были такими режущими. Уже неважны пресловутая неправильность, договор, то, что с этого момента ему придётся делать лишь то, что говорит Сергей Николаевич, даже если речь о бытовых мелочах или каких-нибудь глупостях, что общаться можно лишь с теми, с кем ему позволят, что не должно быть никаких секретов и лжи… все неважно. Страшно? До чёртиков — сердце за рёбрами бьется, как сумасшедшее. Но… Лёша по-странному доверял мужчине, ведь, если подумать, тот ни разу не причинил вреда, лишь помог, даже сейчас помогал Степнову, просто стоя рядом, а сам парнишка невольно тянулся к нему, цеплялся за него, как за спасительный трос, что не позволял упасть камнем в пропасть. Глупо. Странно. Неправильно. Но… так нужно.

      

Договор все ещё лежал перед ним. Графа для подписи с вызовом пустовала, будто бы спрашивая: «А то ли ты уверен?».

      

«Просто выдохни, ладно? Тебе не придётся ни о чем думать, ничего решать. Обо всем позабочусь уже я.»

      

Лёша крутанул ручку меж пальцев.

      

Все уже решено. Решилось ещё там… на том балконе в элитной многоэтажке. А может, и раньше. Так, какого черта он медлит?..

      

Это же просто подпись. Просто подпись, верно?.. Палки, кружочки, да завитки — все займёт секунду, может, полторы. Пустяк. Чистой воды формальность. Почему так сложно-то?..

      

Лёша с глухим стоном взъерошил волосы, так и не выпустив ручку из пальцев — этот жест был буквально пропитан какой-то растерянностью, даже отчаянностью, словно юноша оказался перед проблемой, которую так просто не решить.

      

Надо собраться. Взять себя в руки, в конце концов!

      

Лёша сильнее сжал пальцами ручку.

      

Глубокий вдох. Прямо как перед прыжком в воду — с высоты на глубину.

      

Прикрытые на пару мгновений глаза.

      

Шумный выдох. Буквально вытолкнул воздух из лёгких.

      

Лёша расписывается, не глядя, словно не оставляя себе и малейшего шанса передумать. И стоило только оставить на бумаге последний завиток, ручка выпадает из вдруг враз ослабевших пальцев, катится по столу, но… не падает. Сергей Николаевич ловит ее, когда та оказывается на самом краю.

      

Лёша не заметил, как тот вернулся в кабинет.

      

Рука Сергея Николаевича скользнула в волосы Степнова, перебирая их словно успокаивая и… поощряя?

      

— Хороший мальчик.

      

И это уже не принадлежит тому безымянному пареньку, что стоял перед мужчиной на коленях. Сейчас это «хороший мальчик» только Лёшино, ничьё больше.

      

Плечи юноши, ещё мгновение назад подернутые напряжением, наконец, расслабляются. И он прикрывает глаза, рвано выдыхая, поддаваясь прикосновению.

      

Лёша, наконец, справился. Сделал все правильно. Он… хороший мальчик.»

              Лёша тряхнул головой, отгоняя накатившие вдруг воспоминания. Сейчас не время и не место. А то если все продолжится в том же духе, то подарок не найдёт и до закрытия — будет совсем не хорошо. Хотя, конечно, вряд ли Сергей Николаевич накажет за отсутствие подарка. Просто самому Степнову хотелось его сделать — впервые подобный порыв ощущался настолько остро, что кололо где-то под рёбрами.        Однако даже ещё полчаса блужданий между книжным отделом и канцелярией не дали ровным ничего, лишь стала неприятно покалывать голова от новогодних мелодий, что сменяли одна другую в бесконечной просчитанной маркетологами или кем-то ещё очерёдности, так ни разу не повторившись.        Не выдержав, Лёша вышел из магазина, а затем и вовсе из торгового центра, останавливаясь на ступеньках — нужно было хоть немного проветрить мозги, чтобы продолжить свой крестовый поход за подарком.        Зимний холод тут же обдал щеки, проникая на вдохе внутрь. Снежные сугробы за перилами изрядно потеряли в своей белизне и больше не сверкали, став грязно-серыми с желтоватыми никотиновыми подтеками — паршиво, созвучно с настроением Лёши, у которого, несмотря на любовь к наступающему на пятки празднику, даже новогодние песни стояли уже поперёк горла. Предновогодняя Москва со всеми своими слепящими огнями и разодетыми ёлками под аккомпанемент музыки, которой надрывались колонки в каждом торговом центре, была какая-то не праздничная.        Тошно.        Лёша похлопал по карманам новенькой куртки, которую выбрал и купил Сергей Николаевич для него, находя сигаретную пачку. Но, словно в дополнение ко всему, что комом застряло где-то в глотке, разъедая нёбо, пачка оказалась издевательски пустой, насмешливо шелестя остатками сухого, мелкого табачного крошева.              — Блять!.. Ну, почему именно сейчас, а?!        Степнов смял пачку, забросив ее в ближайшую урну так, что услышал глухой стук.              — И что теперь делать? — буркнул себе под нос Лёша.        Казалось бы, то, что сигареты закончились — не проблема вообще. А что? Достаточно вернуться в торговый центр и купить сигареты. Так-то оно так. Вот только в этом торговом центре если и продавались сигареты, то на другой стороне огромного здания — для кого только такой лабиринт строили? Ближайший киоск? У метро. Идти туда, чтобы вернуться потом обратно? Не хотелось совершенно, как и переться на другую сторону здания. К тому же, у Степнова скоро начиналась смена.        Лёша запустил пятерню в волосы, зачёсывая их назад одним движением. И оглянулся, надеясь, что не один такой курящий вышел сейчас, чтобы перевести дух — тогда хотя бы можно будет стрельнуть у кого-то.        Взгляд зацепился за одного — он как раз выходил из торгового центра, нагруженный небольшим, позвякивающим чем-то явно стеклянным, пакетом, доставая на ходу пачку сигарет. Впрочем, даже если бы тот не доставал пачку, явно намереваясь покурить, Степнов все равно бы обратил на него внимание. Чёрная кожаная куртка не застегнута: из-под неё выглядывало нечто такое же чёрное спортивное — то ли борцовка, то ли толстовка. Обычные джинсы, ботинки. И никакой зимней атрибутики, навроде: перчаток, шарфа, шапки — видимо, приехал на машине или просто закаленный… кто его разберёт? Хотелось бы сказать, что это был обычный мужчина средних лет, но… нет. Рост если не два метра, то метр девяносто точно. И ладно бы только рост. Он, в принципе, был, как скала: руки, ноги, плечи, торс — такой явно ходил в качалку не потому, что это было модно. Вот только и это ещё не все, лишь верхушка своего рода «айсберга». Татуировки — вот, что вместе с ростом и комплекцией выделяло его среди прочих. И что такого в татуировках? Ведь даже у Сергея Николаевича имелась большая татуировка, которая, правда, была обычно не видна из-за строгих костюмов. Тут же татуировки были не там, где «незаметно», а на самой шее — обрывались где-то под подбородком и разрастались вниз, громоздились чуть ли не одна на другую, создавая причудливый лабиринт из путаных чернильных линий. И пусть Лёша не видел полной картины из-за одежды, все равно ему казалось, что если тело не забито полностью, то большая часть тела точно была.        Честно? Может, это и глупо, но подходить к этому типу и стрелять сигарету как-то не очень хотелось — такой как вдарит своей огромной лапищей… был Лёша, и нет больше Лёши.        Степнов бросил взгляд на торговый центр, мысленно представляя, как петляет между магазинами, и так до тех пор, пока не окажется в другом конце здания в очереди у кассы, а потом оглянулся назад, цепляясь за слякоть, грязные брызги, отлетающие от колёс, проезжающих мимо, машин — бежать к метро хотелось ещё меньше.        Да и… не наезжать же Степнов на него собрался? Просто стрельнет сигарету, не больше — вряд ли за такой пустяк ему начистят физиономию средь бела дня прямо у входа в торговый центр, верно?        Шмыгнув носом, засунув руки в карманы, Лёша направился прямиком к тому мужчине, не оставляя и секунды на размышления.        Степнов подошел сбоку, замирая рядом. Но тот даже не обернулся, словно и не заметил его вовсе, копаясь в своём телефоне — пришлось нарочито громко прокашляться, чтобы привлечь его внимание.              — Извините… — просто на всякий случай начал вежливо и осторожной, а то вдруг тот нервный и пришибёт. — …не угостите? — кивок на сигарету. — Мои просто кончились… — а ощущение почему-то при этом такое, словно Лёша не про сигарету спрашивал, а дозу искал.        И…              — Да без проблем — убрав телефон в карман, он достал пачку сигарет, щедро раскрывая ее перед Степновым.        …трагедии не произошло.        Степнов достал сигарету, особо не вглядываясь в название марки — сейчас уже было как-то плевать, что именно курить, в конце концов, сигареты и сигареты. Пробормотал короткое и негромкое: «спасибо». После вытащил из кармана куртки зажигалку. Большой палец проезжается по колёсику один раз, второй, третий, а потом снова, но вылетают лишь искры и никакого, даже слабенького, огонька, который смог бы подпалить сигарету. Но Лёша не сдаётся. Упрямо продолжает высекать искры, словно это какое-то соревнование, и если его хватит надолго, то зажигалка сдастся и исполнит своё предназначение.              — Да твою ж… — выругался Степнов.              — Плохой день? — спросил тот незнакомец, угостивший сигаретой, с какой-то беззлобной насмешливостью, но сейчас задевала даже она.              — А что, блять, не видно?! — вырвалось на автомате.        И только спустя пару мгновений его догнало осознание, что и кому он сказал.        Есть такая фраза: «Вся жизнь пронеслась перед глазами.». Вот сейчас она была, как никогда уместной — у Лёши она как раз-таки пронеслась вместе с уверенной мыслью: «Сейчас точно пришибёт.».        Честно? Кажется, Степнов даже зажмурился. Смешно. Словно это бы помогло хоть как-то защититься от возможного удара этого татуированного качка — осталось лишь прокричать: «я в домике!», прямо как в детстве… тогда уж точный будет «полный финиш».        Вот только…        Время тянулось. Секунда следовала за секундой. А удара все не было.        Не выдержав, Лёша приоткрыл один глаз. И первое, что увидел — протянутая зажигалка. Пришлось даже проморгаться, словно бы не до конца доверяя своим глазам. Но… даже когда сделал это, зажигалка в воздухе не растаяла.        Лёша растерянно посмотрел на незнакомца, будто у того вдруг рога выросли, и теперь ему предстояло об этом как-то сообщить.              — Ну, что, пацан? Попустило? — и снова эта беззлобная и даже по странному тёплая насмешливость.              — Я… п-п-простите… черт, простите… правда… я просто…              — Да расслабься ты, — отмахнулся от извинений незнакомец. — У всех бывают плохие дни, а иногда даже на редкость хреновые.              — Да… Да-да, вы правы… И… и спасибо… — Лёша все же взял протянутую зажигалку.        А уже через пару мгновений, наконец, прикурил, вернув зажигалку ее владельцу. И сделал такую долгожданную первую затяжку. Кажется, даже глаза прикрыл на пару-тройку секунд.        На некоторое время установилось молчание. Оно не было некомфортным или что-то в этом роде, скорее, обычным. В конце концов, два незнакомца просто курили у входа в торговый центр — молчание в этом случае обычное дело, даже ожидаемое. Со стороны можно было подумать, что они и вовсе забыли о существовании друг друга.        В голове Лёши до сих пор носились мысли о том, куда можно заглянуть и что посмотреть, пока еще оставалось время до его смены в клубе. И, честно признаться, свежих идей не было, хоть мозг и продолжал отчаянно их искать.              — …этим твоим днём? — донеслось до него эхо чужих слов.              — А?.. — встрепенулся Лёша, с растерянностью обнаружив, что так и не отошел от незнакомца.              — Говорю, что не так там с этим твоим днём? — повторил мужчина, стряхивая лишний пепел с сигареты прямо на асфальт. — Я, конечно, не дед мороз. Но и ты вряд ли так приуныл из-за того, что не получил игрушечный паровозик.        Понятнее не стало.        Для того, кто ещё не до конца выпутался из дебрей собственных мыслей, «Дед Мороз» и «игрушечный паровозик» казались просто набором слов, что не имели смысла и никак не могли быть адресованы ему. Потребовалось некоторое время, чтобы смысл прорвался. Но когда это все-таки произошло…        …Лёша продолжил с той же растерянностью смотреть на незнакомца, даже не зная, что сказать.        Впрочем, растерянность продержалась не так уж и долго, в конце концов, и вовсе пошла трещинами из-за возникшего вдруг в голове чуть ли не сакрального вопроса: «А почему нет?». Да, ему не хотелось обращаться за помощью к Александру, тем более, с таким пустяком, как «выбор подарка». Хоть они и отлично ладили, но выставлять себя перед ним настолько беспомощным… нет, лучше своими силами. Но этот человек, угостивший его, не Александр. Они вообще вряд ли когда-нибудь снова увидятся — Москва ведь большая, в конце концов. К тому же, новый взгляд. Да и этот человек не был в курсе со всем тем перечнем проблем, с которыми Лёша не справился сам. Для него Степнов не справился лишь с выбором подарка — это не так страшно, по крайней мере, парнишка в его глазах не будет выглядеть ни на что неспособным. Так… почему бы не спросить совета?              — Да просто праздники эти… — наконец, заговорил Лёша после затяжки. — А я завис с этими подарками. Ещё и смена скоро. Хотел подобрать что-то, но идей... их нет.              — А кому дарить-то собрался? — спросил тот. — Маме с папой? Девушке? Другу?        Все предположения были мимо, что, в общем-то, неудивительно. Откуда бы ему было знать, что родителей у Степнова не было? Только если тётке дарить, что Лёша делать вряд ли стал бы. Насчёт подарков друзьям как-то не думалось — да и об этом надо было спрашивать именно Сергея Николаевича. А вместо девушки у него и вовсе был «верхний». Впрочем, вряд ли все это стоило говорить вслух: про родителей и верхнего слишком личное, да и если бы вдруг и решил поделиться про наличие Сергея Николаевича все равно не сказал бы… не только из-за того, что как-то неловко и стыдно, просто в Москве о подобном все же не принято говорить открыто, если нет желания нарваться на серьёзные проблемы.        И… как тогда?..        Как представить Сергея Николаевича? Начальником? Так-то с одной стороны честно, ведь он оставался начальником Лёши, несмотря на наличие отношений между ними. Но… обычным же начальником дарят что-то дежурное, по-своему «рядовое». А в чем Степнов был уверен точно, так это в том, что как раз-таки «дежурное» и «для галочки» ему не нужно. Другом? Вот кем-кем, а друзьями побыть они точно не успели. Так что, не то. Представить девушкой? Как-то совсем неправильно и странно. А что? Задница после вчерашнего до сих пор приятно покалывала — совсем не похоже было на ту ноющую боль после самого первого раза. Да и у Лёши и без покалывающей задницы язык бы не повернулся назвать Сергея Николаевича девушкой даже в такой ситуации. Нет, нужно что-то другое…              — Одному очень важному человеку, — после некоторой паузы, которая ушла на подбор подходящей комбинации слов, ответил Лёша.              — Важному чисто для тебя? Или вообще? — уточнил незнакомец.              — Для… для меня и… и вообще… — прозвучало не слишком уверенно, но со осторожностью, а это «и вообще» и вовсе было добавлено в спешке.              — Ну, лично я был бы рад любому подарку. Даже Ёршику для унитаза. Всё в хозяйстве пригодится, как говорится, — усмехнулся как-то по-доброму и с юморком. — Но на вкус и цвет все фломастеры разные. Можно, конечно, своими руками что-то сваять. Ну, или, как в детстве, встать на стульчик и стишок продекламировать... знаешь, от души в душу чтобы. Ещё есть вариант с сувениром, который обычно пылится на полке. Но я бы, конечно, советовал исходить из практичности.              — Из практичности? — переспросил Степнов, а в его взгляде проклюнулась скептичность. — Вы про ёршик?              — Да хоть про ёршик, — чужой скепсис его, кажется, даже по касательной не задел. — Но тут, конечно, я бы на твоем месте дважды подумал. Знаешь, это как с высокой кухней... только настоящий гурман оценит рождённую в муках идею с ёршиком, а какой-нибудь дилетант будет воротить свой породистый нос и требовать плевательницу из богемского стекла, — подмигнул.        Лёша на это как-то нервно рассмеялся.        Даже на мгновение это представил. Что именно? Вот он в квартире Сергея Николаевича. Только-только спустился со стульчика, на котором вдохновлённо рассказывал стишок. А потом взял большую цветастую коробку с огроменным бантом и торжественно ее вручил, наблюдая, как мужчина справляется с лентами, разрывает упаковку и… обнаруживает розовый ёршик — почему розовый, непонятно, но для большей сюрреалистичности в самый раз. Где-то здесь на фоне должны прозвучать зрительские вздохи умиления, как в американских ситкомах, где заднеплановыми звуками показывали, где плакать, а где смеяться. А дальше короткое «The End» и титры.        Степнов тряхнул головой, силясь избавиться от столь складных бредовых кадров, поселившихся в голове. Тем временем позабытая сигарета в руках дотлела до фильтра и, обиженная невниманием, обожгла пальцы. Лёша сдавленно зашипел, выбрасывая её.              — Лучше бы требовал плевательницу, — пробормотал себе под нос Степнов. — Тогда бы не пришлось угадывать.              — Ну, ёршик найти попроще будет, чем плевательницу из богемского стекла, — и неожиданно протянул свою большую ладонь, которой мог бы прихлопнуть Степнова ещё в самом начале. — Марк.              — Алекс, — отозвался как-то на автомате Лёша, пожимая протянутую ладонь, в которой его собственная казалась по-девчачьи хрупкой и даже мелкой.        «Уже-не-совсем-незнакомец» к этому моменту закончил курить свою сигарету, забросив ее в ближайшую урну. Но после без паузы сразу достал вторую, закуривая. Не забыл даже протянуть Лёше пачку, угощая ещё одной — парнишка отказываться не стал, зажимая фильтр новой сигареты зубами и беря так же протянутую зажигалку.        И, пожалуй, только сейчас, повертев зажигалку в руках, Степнов обратил на неё внимание: прямоугольная, но не удлиненная, серебряная с чёрными матовыми металлическими вкраплениями, с крышкой и в левом углу красивая гравировка «Марк» — явно сделано на заказ.        Тут же кольнуло воспоминание о том, что у Сергея Николаевича как раз на днях поломалась зажигалка, с которой тот не расставался.              

«…я бы, конечно, советовал исходить из практичности.»

                    — Может, зажигалку? — пробормотал себе под нос Лёша, размышляя вслух.              — М? Ты это о чем?              — Может, подарить зажигалку? — все ещё крутил ее в руках, так пока и не прикурив. — Вы где такую купили?              — Да здесь же, — кивнул Марк на торговый центр. — Тут мой знакомый работает. Такие поделки больше не делает, конечно, не по статусу. Но по старой дружбе может вполне.        Лёша тут же поник весь, замолчал, наконец, закуривая. А ведь он уже почти поверил, что нашёл выход, а в итоге опять пролетел, как фанера над Парижем.        И даже не заметил, как пристально наблюдал за ним его новый знакомый.              — У тебя такой вид, словно ты этого своего важного человека хоронить собрался, — заговорил Марк. — Ну, хочешь замолвлю за тебя словечко своему знакомому? Он тебе что-нибудь сваяет. Не ёршик, конечно, но... — развёл руками.              — А вы, правда, можете? — Лёша поднял неверящий взгляд на мужчину, который в его глазах стал всамделишным Дедом Морозом.              — Если бы не мог, не предложил, — просто сказал Марк. — Не вешай нос. Сейчас докурим и сходим.              

***

                    И ведь и, правда, докурили и сходили. Знакомый Марка оказался солидным мужчиной в возрасте — Владислав Добрынинский, возможно, немногим старше Сергея Николаевича. Ещё года три назад он работал в ювелирной мастерской, а сейчас владел сетью таких вот мастерских, одна из которых была в этом торговом центре. И Степнову действительно повезло столкнуться с Марком, ибо именно в этот же день Добрынинский тоже оказался здесь — не иначе, как судьба, ну, или кто-то где-то решил, что хватит уже с Лёши неудач… хоть где-то ему должно было повезти, верно?        Как итог, Лёша с Добрынинским обсудили материалы: серебро и металлические вставки с полимерным покрытием под мрамор, дизайн и гравировку: «Сергею Николаевичу от Алекса», мелким шрифтом вдоль нижнего края. Добрынинский все рассчитал и сказал, что будет готово через пару дней. Так что, заплатив аванс, Степнов вышел из торгового центра окрылённым, даже холод, слякоть и грязный снег больше нисколько его не трогали, и оставался таким где-то с минуту, пока не вспомнил, что у него вообще-то скоро смена и он точно на неё опоздает, даже с учётом того, что клуб был через станцию — до метро ещё нужно было, в любом случае, добежать.              — Может, подбросить? — предложил всезнающий Марк, который точно в свободное время подрабатывал Дедом Морозом. — Тебе куда?        А Лёша… А что «Лёша»? В обычной ситуации, не опаздывая на смену, обязательно отказался бы — не было привычки разъезжать с малознакомыми людьми. Но сейчас отказываться не стал, втайне надеясь, что Марк своим присутствием продлит магию везения, которой, видимо, «надышал» на Лёшу. Так что, недолго думая, он назвал ему адрес клуба.              — Погоди… Ты из клуба Игоря что-ли?        Степнова просто парализовало. Он даже не нашёл в себе сил обернуться и переспросить — боялся получить лишнее подтверждение, что не ослышался. Поэтому просто застыл. А в голове крутилось, что все врут о том, что Москва большой город, ведь на поверку она очень маленькая.        Из клуба Игоря… Что?.. Откуда он…        Кое-какое облегчение вызывало лишь то, что не один Лёша оказался ошарашен этим фактом. Хотя не сказать, что Марк был ошарашен — удивился он лишь в первые секунды, а потом его выражение лица стало задумчивым, какое бывает у людей, которые пытаются припомнить, видели они человека или нет.        Однако плечи Лёши сковало напряжением.        Сложно объяснить, но его почему-то отчаянно не хотелось, чтобы его новый знакомый Марк оказался хоть как-то связан с его местом работы. Вряд ли бы они с ним встретились снова — именно так все выстроилось в голове Лёши, которому мужчина помог, но все равно оставался в роли просто прохожего — однако, даже несмотря на это, все равно не хотелось «связи с клубом Игоря Юрьевича». Этот случайно встреченный Марк не мелькнёт лишь в его жизни: он знаком с Сергеем Николаевичем, а ещё Степнову теперь совершенно точно придётся рассказать об этой встрече-столкновении своему верхнему. Дурацкое чувство… Как если бы ранее широкий и распахнутый мир стал вдруг скукоживаться. И вроде ничего такого Лёша ещё час назад не чувствовал. Но сейчас он испытывал именно что-то вроде этого, и это чувство… не было приятным, скорее уж, странным и будто бы неправильным. Ведь… что такого в том, если Марк будет знаком с тем же Игорем Юрьевичем или Сергеем Николаевичем? Не зря же существует теория шести рукопожатий. Согласно этой теории, каждый человек находится в шести знакомствах от любого жителя планеты: предположим, австралийского фермера или крестьянина с кофейной плантации в Никарагуа или французского президента. По правде говоря, сам Лёша не проверял это и не особо верил в подобное. Но… Марк с вполне мог быть знаком с тем же Игорем Юрьевичем или Сергеем Николаевичем — в конце концов, в жизни имели все шансы произойти ситуации позаковыристее. Вот только… все равно не хотелось. Уж лучше бы Марк остался обычным прохожим, чье имя бы исчезло из памяти уже через минут десять после прощания, когда они оба просто разошлись бы по своим делам.              — …эй, с тобой точно все порядке? — донёсся до него голос Марка, пробиваясь сквозь марево мыслей, как если у мужчины была какая-то суперспособность глушить своим голосом не только сторонние мысли, но даже тот хаос, что был в голове, возвращая внимание к себе.              — Со мной?.. — Лёша даже растерялся немного. — Со мной да… со мной все в порядке. Просто удивился немного… — что ни говори, а удивляться было чему, ведь работал Степнов не в самом обычном месте и даже представить не мог, что была вероятность так просто встретить того, кто знал его место работы и, судя по всему, знал довольно неплохо.        «Или… Марк тоже там работает?» — разум тут же уцепился за эту мысль, активно с энтузиазмом её развивая.        Кем он мог бы быть в клубе Игоря Юрьевича? Кем-то вроде Валентина? Лёша и правда хотя бы на миг представить Марка в роли тех мальчиков, которых заказывают себе клиенты вместо десертов, вот только… тот упрямо в этом амплуа не представлялся. Нет, даже на эти габариты и татуировки найдется свой любитель, но дело ведь не в них вовсе — что в самом этом человеке противилось подобному представлению. Юрист, как Александр? Нет уж. После разговоров о плевательницах и ёршиков для унитаза… первый же клиент подал бы на него в суд. Миша бы точно не выдержал кого-то такого среди официантов — он и самого Степнова-то с трудом переносит. Если бы Марк был барменом, они бы точно уже были знакомы. Какая-нибудь руководящая должность? Тоже вряд ли — галстук и пиджак этому человеку не подошли, а в борцовке и татуировках было бы не солидно. Так что… наверное, только спонсор какой-то. Впрочем, то, что Марк знает Игоря Юрьевича, никак не гарантировало, что он работает в клубе. А что? Вдруг он вообще клиент? Один из любителей милых мальчиков… хотя насчёт «милых мальчиков» уверенности никакой, но Валентин бы ему понравился точно — тот вообще всем нравился, чего Лёша понять не мог, испытывая конкретно с тем длинноволосым лишь напряжение… ну, не ладили они!              — Новенький, получается? — спросил тем временем Марк, насилу возвращая парня в реальность.        Простой вопрос.        Точнее, он должен был быть таковым. Вот только… что-то изменилось. И это «что-то» было не в заданном вопросе, а в том, как он прозвучал и как Марк посмотрел на парня — контраст оказался настолько внезапным и сильным, будто удар поддых.        «Новенький, получается?» — если раньше голос нового знакомого пугающей наружности звучал неожиданной простой и отдавал теплом, то именно этот вопрос прозвучал с холодным безразличием, из-за чего создавалось ощущение, что ответ ему не был важен, словно спросил просто «для галочки». Но главнее все же был его взгляд.        Неужели… он подумал, что Лёша работает в клубе шлюхой?.. Хотя нет, «шлюхами» работников называть не принято. В клубе Игоря Юрьевича их называли «мальчиками Игоря Юрьевича» — это название звучало гораздо вежливее, хотя заложенный смысл особо не менялся, оставаясь тем же. Степнов не был мальчиком Игоря Юрьевича и не хотел им становиться. Но важно ли это?..        Марк смотрел не на Лёшу, а сквозь него, словно сам прозвучавший вопрос, ответ на который был уже не особо-то и важен, вычеркнул парня из этой вселенной, как если бы его и не было в ней никогда. Степнов ощутил себя существом другого вида или порядка. И вроде и так понятно, что они с Марком — люди разных весовых категорий, причём, во всех смыслах, какие только могли быть. Но сейчас… сейчас Лёша будто бы потерял и статус «человека», обратившись улиткой или тараканом, которых на улице даже не замечают, проходя мимо. Не то, что парень был обидчивым, слишком чувствительным или не привыкшим к чему-то подобному… нет, в его жизни случалось много всякого, к тому же, отношения с теми же сокурсниками так и не наладились, да и в детстве сверстники травили. Так что подобное не должно было задеть сильно. Но… Честно? Обидно. До чёртиков обидно.        Да, Марк ему помог. Однако он был прохожим, простым прохожим. И столкновение с ним — не более, чем случайность. Но даже так, Лёше почему-то отчаянно не нравилось быть вычеркнутым, наоборот, ему хотелось вернуться обратно в ту дурацкую вселенную, где еще совсем недавно неплохо шутилось про ёршики для унитаза и плевательницы из богемского стекла — это отчего-то сейчас было гораздо важнее, чем возможное опоздание на смену, настолько важнее, что Степнов так пока и не сделал ни одного шага вперёд к стоянке, где, видимо, припарковался Марк, который тоже был вынужден остановиться.              — Забыл что-то?              — Я не… — ни «шлюха», ни более вежливое «мальчик Игоря Юрьевича» произнести не получалось.        Лёша не должен оправдываться, что-то объяснять или доказывать. Было глупо, да и как такового смысла не имело. Но ему лично это казалось нужным, необходимым, что восстановить своё право на существование в этой вселенной.        Лёша гулко сглотнул. Язык скользнул по пересохшим и чуть потрескавшимся от мороза губам.              — За баром…              — Чего? Ты о чем? — Марк не смог ухватить рваные высказывания Степнова и сплести из них что-нибудь осмысленное.              — Я работаю за баром, — наконец, сказал. — Просто вы могли подумать, что я… — запнулся Лёша, сглатывая очередной, взявшийся из ниоткуда, ком в горле. — …один из мальчиков, — это прозвучало выдавленно, с трудом. — Но…              — Я понял, — перебил его Марк. — Ты прости уж. Как-то забыл, что там и бармены водятся, — весело хмыкнул.        Лёша едва слышно выдохнул. И в этом его выдохе отчётливо различалось облегчение.        Все-таки ему удалось вернуться в ту вселенную, где еще совсем недавно неплохо шутилось про ёршики для унитаза и плевательницы из богемского стекла. Он больше не лишний, а самый, что ни на есть, действительно существующий.        И так минут через пять они оказались в машине.        У Марка был джип. Причём, такой же огромный, как сам Марк. И колёса у него тоже были внушительные — такой, казалось, проедет, где угодно, а если дороги нет, то сам ее проложит. Наверное, какие-то доморощенные психологи обязательно тут бы со знанием дела заявили, что так Марк отчаянно пытается компенсировать свои комплексы. Но лично Лёша никакого отчаяния у того не чувствовал, комплекс не находил, по крайней мере, тех, которых стоило бы компенсировать большим джипом с такими же большими колёсами. Нет, здесь и сейчас был тот самый исключительный случай, когда машина идеально подходила своему владельцу, словно они были созданы самой судьбой.              — Ну, и как же угораздило тебя стать барменом в клубе Игоря? — спросил Марк сразу, как только завёл мотор.        Этот вопрос сложный. Гораздо более сложнее, чем: «Новенький, получается?».        История не была короткой. Слишком много событий, дурацких и не очень, привели к тому, что Степнов стал барменом, ещё больше событий было только в истории, в финале которой он стал нижним Сергея Николаевича. Но вряд ли стоило все это рассказывать в мельчайших подробностях, верно?              — Просто нужна была работа, — пожал плечами Лёша.              — И ты моргнул и стал работать на сутенера? — Марк усмехнулся. — Видать, не хило припекло.              — Вы мораль читать собрались? — огрызнулся Лёша, хотя и не хотел этого, само вышло, прямо как с кошками, что шипят, если наступить им на хвост.              — А я прям так похож на оплот морали и нравственности? — Марк почему-то развеселился только больше, словно Степнов тут со стенд-апом выступал, не иначе.        Нет. Марк был похож на неправильного Деда Мороза в татуировках. Никак не на оплот морали и нравственности.        Просто… а что ещё мог ему сказать человек, имевший больше прожитого за спиной и стабильную обеспеченную жизнь, касательно нынешней работы Степнова? Тут уж никакую роль не играли татуировки или ещё что. Осуждение и нравоучения — единственные варианты. А ему только их сейчас будто бы не хватало.              — Я не знаю, что там у тебя было «до». А значит, и не мне судить, — продолжил тем временем Марк. — Считай это простым любопытством.        Лёша растеряно хлопнул глазами.        Однако что-то ещё, даже если вдруг хотел, мужчина сказать не успел — на весь салон зазвонил телефон. Марк ответил не сразу: ему пришлось потратить некоторое время, хлопая по карману в поисках телефона. Однако на звонок ответить все же успел.              — И тебе не хворать, — вместо приветствия неизвестному собеседнику.        Степнов отвернулся к окну. Не то, что ему было неловко присутствовать при чужом разговоре. Скорее, это была самая малость, что мог сделать — уменьшить ощущение своего присутствия, чтобы не причинять неудобства.        За окном тем временем снова пошёл снег. Белые мушки рассекали воздух, оседали на стекле, дворники же их безжалостно сметали — Лёше не нравились такие «мушки», больше по душе были большие хлопья. Даже интересно… будут ли такие хлопья на сам Новый год? Было бы здорово…              — Да я немного задержался. Что-то типа внештатной ситуации, — Марк тем временем продолжал разговор, благо за дорогой следить сейчас нужно было не особо сильно — встали в пробку. — Да, думаю, буду примерно минут через двадцать, — сказал он. — Да, давай. На месте обсудим.        И на этом моменте разговор завершился.        Белые мушки все ещё раздражающе бесновались за окном.        Лёша осторожно оглянулся на Марка. Тот же в ответ не обернулся — да и с чего бы? — просто смотрел на дорогу, может, думал о чем-то. Мужчина больше ничего не спрашивал, а Лёша не планировал вдаваться в подробности о том, как все пришло к тому, где он работал. Хотя… ему и хотелось узнать, откуда именно Марк знал Игоря Юрьевича, однако все равно не стал задавать никаких вопросов — глупо что-то спрашивать, если сам совсем недавно отказался отвечать. Возможно, радио или какая-нибудь музыка могла бы заполнить тишину, но владелец машины даже не попытался что-то такое включить.        Молчание Лёше не нравилось: оно не было комфортным, скорее уж, натянутым, давящим. Вопросы, которые хотелось задать, буквально чесались на языке, но… Степнов сдержался. Он ничего не спросил. Ничего не сказал. Лишь позволял себе воровато, украдкой время от времени поглядывать на водителя.        Дорога до клуба заняла в итоге от силы минут тридцать — могло бы и меньше, но они застряли в небольшой пробке по пути. Машина припарковалась у клуба, прямо рядом с машиной начальства — там всегда оставляли пару мест для важных «гостей».              — Ну, что, бармен? Пошли? — обратился к нему Марк, заглушая мотор.              

***

                    «Праздник к нам приходит» — именно так поётся в знаменитой песенке. Здесь она не играла, как и в торговых центрах, хотя было бы забавно. Однако этот самый праздник, наступающий на пятки, не обошёл и клуб стороной. Его уже украсили. Даже ёлку поставили, правда, установили ее в самый угол из-за чего та оставалась практически незаметной, если не знать, куда смотреть, но она была, да. Имелись и гирлянды, которые тоже, пусть и наличествовали, но центром внимания не становились, как и ёлочные подсвечники на столах. Главными украшениями клуба, как ни странно, стали именно работники. Например, те же официанты и бармены все поголовно были в шапочках дела мороза, а ещё у каждого имелась специальная бабочка праздничной расцветки — у Степнова тоже все это было, дожидалось в его личном шкафчике в комнате для персонала. «Мальчики-Игоря-Юрьевича» тоже приоделись, правда, единой униформы не было у них, однако все равно празднично. Тот же Валентин сегодня, к примеру, щеголял в ярко алом костюме: и пусть все стратегические места были прикрыты, да и обнаженной кожи было почти не видно, но отчего-то все выглядело все равно будто бы на грани фола — возможно, все дело было вовсе не в одежде, скорее, он сам всегда был на грани фола… такой уж человек.        Лёша с Марком, к слову, должны были разделиться сразу, как только вошли в клуб. Но этого не случилось — Марк попросил проводить его до кабинета. И пусть подобное не входило в обязанности Степнова, он не отказался, ведь… «клиент всегда прав», к тому же, это было не сложно.        Вскоре они уже были у дверей нужного кабинета.        Вежливый стук. Короткое и приглушённое «войдите» с какой-то странной интонацией в ответ. После чего Лёша открывает дверь, пропуская Марка вперёд.        Степнову не нужно было заходить внутрь — никакой прямой необходимости. Запустив в кабинет Марка, он мог просто уйти и приступить к своим прямым. А что? Проводил ведь? Проводил. Но… Лёша зашёл внутрь мгновением позже Марка. И это произошло больше по какой-то инерции, чем осознанно.        Первый, на ком сфокусировался взгляд — Сергей Николаевич, сидящий на диване с документами. Взгляд Лёши уже, будто бы выдрессированный, сам находил его без каких-либо подсказок. Сергей Николаевич к этому моменту как раз отвлёкся от документов, видимо, среагировав на стук.        Их взгляды пересеклись. И если по Марку глаза мужчины лишь скользнули, то на Лёше они остановились. Бровь вопросительно приподнялась, знаменуя безмолвный вопрос — Степнов хотел было покаянно опустить голову, но…              — М-м-м… а-ах!..        Лёша дёрнулся. Его будто ударило током — высоковольтный разряд пронёсся вдоль все позвоночника, от шеи до поясницы.        Степнов даже не сразу понял, что именно услышал. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы во всем разобраться, а ещё… обернуться на звук.        Именно тогда он и увидел Александра. Тот сидел спиной ко входу на коленях Игоря Юрьевича. Чёрная рубашка оказалась спущена до локтей, обнажая плечи и шею, в которую как раз впились зубы Игоря Юрьевича — чуть выше наливался красками свежий засос. Александр прогнулся в пояснице аккурат под аккомпанемент собственного стона, лопатки дрогнули — под кожей проступили позвонки, причём, настолько отчётливо, что захотелось дотронуться, даже кончики пальцев задрожали, а ещё… ещё хотелось полностью избавиться от его чёрной рубашки, которая мешала увидеть все целиком.        Казалось бы, со спины так и не скажешь, Александр это или нет, но Степнов знал, что это именно он и никто другой — таким мог быть лишь он, и это… нет, «нечестно» не подходило даже близко, скорее уж, «преступно» и «бесчеловечно». А ещё Лёша знал, что должен был отвернуться, но как раз это сделать не получалось — взгляд будто примагнитило к тому месту, где зубы смыкались на коже, а в голове белый шум без единой связной мысли. Да что там «отвернуться»… У него даже сделать вдох нормально не получалось: тело будто бы разучилось, с чего-то вдруг решив, что способно запросто функционировать без кислорода.              — Какой радушный приём… — именно насмешливый голос Марка отрезвил и буквально вынудил парня сделать запоздалый вдох, благо, до него, похоже, сейчас никому не было никакого дела, казалось, даже если бы и впрямь по глупости своей задохнулся, никто бы и бровью не повёл. — Или это такой способ мне показать, что еще хватает силёнок держаться в седле?              — В седле? — фыркнул Игорь Юрьевич в ответ, в то время как Александр Юрьевич воистину по-кошачьи соскользнул с его колен и, даже не попытавшись застегнуть рубашку, направился к выходу из кабинета, успев находу по-хулигански беззастенчиво подмигнуть то ли Марку, то ли Лёше, то ли обоим сразу. — Где только нахвататься успел…              — Да вот недавно был марафон ковбойских фильмов, — отозвался мужчина. — Культурно просвещаюсь.        Крепкое рукопожатие стало естественным продолжением.        Лёша же невольно поймал себя на совершенно дурацкой мысли, что на фоне Марка Игорь Юрьевич выглядел каким-то уж слишком непримечательным, даже неказистым. А ведь еще не так давно, когда Степнов стоял на вытяжку перед ним, тот ему казался наредкость впечатляющим и пугающим, как и положено начальнику всех начальников. Сейчас же парнишка с удивлением отметил невысокий рост, небольшой возрастной жирок в области живота, как символ сытной и безбедной жизни, который не мог скрыть даже костюм сшитый на заказ и стоивший целое состояние, неприметные залысины на висках, морщины тронувшие в прошлом волевое лицо… рядом с Марком, пожимая его по-медвежьи большую ладонь, Игорь Юрьевич оказался… до странного обычным, без каких-либо особенностей — Лёше даже пришлось проморгаться, чтобы принять тот факт, что ему ничего не почудилось.              — …ксей, — донеслось до Степнова, чей взгляд застыл на мужчинах, рукопожатие было уже расцеплено. — Алексей, — голос Сергея Николаевича холодный и резкий, как отрезвляющая пощёчина.        Лёша содрогнулся.        Его как будто ледяной водой окатили с ног до головы от этого «Алексей». И, словно бы этого было мало, промокшего выставили на улицу, прямо под то буйство белых мушек, заставляя его застыть в самом буквальном из смыслов.        Нашёл в себе силы лишь на то, чтобы опустить голову. Пока внутри тлело понимание того, что где-то Лёша ошибся — будто само прозвучавшее «Алексей» и стало подсказкой о наличии ошибки.              — Возвращайся к работе, — это все, что сказал ему Сергей Николаевич.        Фоном Лёша слышал голос Марка — тот говорил что-то то от Игорю Юрьевичу, то ли Сергею Николаевичу. Но расслышать не получалось. «Возвращайся к работе» словно бы перекрыло все. Степнов подчинился и из кабинета вышел буквально на ватных ногах, опустив голову, даже не оглянувшись.        Как дошёл до барной стойки в памяти практически не отпечаталось. Зато в подкорку въелись обнаженные ключицы, о которые, казалось, можно порезаться, если дотронуться, и засос над правой — пока Лёша был в кабинете, Александр уже успел добраться до стойки и сделать заказ.        Степнов гулко сглотнул.              — Ну, рассказывай, — заговорил Александр, так и не застегнувший свою рубашку даже на половину. — Как занесло в компанию к Марку?              — К Марку?..              — Да-да. Я о том большом дяденьке с марафоном ковбойских фильмов, — отпил немного из какого-то люминесцентного коктейля, который успел заказать.              — А… это случайно все…              — Ну, да, конечно, — в голосе отчётливо слышался скепсис. — Поскользнулся на банановой кожуре, очнулся, гипс? Серьезно рассчитываешь, что поверю?              — Но это правда, — возразил Степнов, стараясь смотреть куда угодно, но не на Александра. — Я подбирал подарок Сергею Николаевичу. Вышел перекурить, а сигареты кончились… Вот я и стрельнул у него… ну, у Марка.              — Прямо судьбоносная встреча, — присвистнул Каверин. — Может, на тебя та гадалка все же надышала, м?              — Что?              — Ну, как что… визитку под хрустальным шаром, Сергей Николаевич на голубом вертолете, а теперь вот случайно стрельнул сигарету не у кого-нибудь, а у целого Марка, — подцепив длинными пальцами трубочку и описал ею круг в люминесцентном напитке, из-за чего подтаявшие кубики льда на дне пришли в движение. — Не думал купить лотерейный билет? Кажется, самое время…              — Вообще-то было время, покупал, — это не было чем-то, что Лёша считал постыдным, скорее, просто являлось свидетельством того, что ему остро нужны были деньги и он надеялся на те, которые назывались «легкими». — Ни разу не выиграл.              — Странно… — протянул Александр. — Тогда… может, ты проклят? — выдвинул ещё одну гипотезу.              — Проклят? — переспросил Степнов, хотя до того, как сошёлся с Сергеем Николаевичем, был как раз-таки в этом почти убеждён.              — Ну-у-у… допустим, тебе постоянно не везло. Но… что если везение сейчас лишь путь к ещё большему невезению. Что думаешь? — вполне говорил серьезно, да только глаза его смеялись.              — Ты опять за своё, — вздохнул Лёша, покачав головой.        А после зашёл за стойку, ведь работу никто не отменял. Да и пора бы уже собраться, а то самого раздражало собственное «подвисание». На Каверина он все так же старался не смотреть.        Александр так и остался за стойкой.              — Сможешь повторить? — постучал пальцем по бокалу.              — А как он называется? — Лёша только учился ещё и не на всех коктейлях набил руку, но получалось уже явно лучше, чем в самом начале.              — Шестьдесят девять, — отозвался Каверин. — По заветам Камасутры, как говорится.        Лёша заглянул в шпаргалку, коей были заметки в телефоне.        Там такой коктейль, конечно же, был. И если верить рецептуре, смешать его не было чем-то сложным: семьдесят пять миллилитров сухого джина, пятнадцать миллилитров сухого вермута, пять миллилитров абсента, долька лимона. Однако учитывая этого, «лонг» явно не получится, а значит, Александр заказал нечто, «подправив» рецептуру, что только все усложняло.        Лёша в явно замешательстве взъерошил свои волосы, пытаясь понять, как выйти из положения.              — Просто возьми большой бокал и утрой все, — подсказал ему Александр, неожиданно перегнувшийся через стойку, причём, подсказку дал исключительно шепотом, прямо как школьник на уроке, словно рядом был какой-то строгий учитель, который мог поймать на горячем.        Щеки Лёши невольно порозовели. Но произошло это не столько из-за близости Каверина, хотя и не без этого, сколько из-за того, что от мужчины концентрированно пахло табаком, алкоголем, дорогим парфюмом, сексом и… Игорем Юрьевичем. Сам по себе, такой коктейль ароматов смущать не должен был, но было что-то ещё, флёр чего-то, что обращало Александра в нечто постыдное и невероятное смущающее, раз одного короткого вдоха хватило, чтобы кожу обдало жаром.        Степнову оставалось лишь сдавленно кивнуть и приступить к работе.              — Ты так забавно смущаешься… — протянул Александр, с цепкой и какой-то лукавой внимательностью наблюдающий за ним.              — Ты себя в зеркало видел? — огрызнулся несерьёзен Лёша. — Тут бы и святой смутился, — проворчал с лёгким флёром обиды.              — Тебя послушать, так я должен воспламенится, если перешагну порог церкви, — хмыкнул Каверин.              — А ты проверял? — парировал Лёша. — Я б на твоём месте не рисковал.              — Ну, до моего места ещё дорасти надо, котёнок, — его голос звучал беззлобной насмешливостью. — Лучше скажи, с Сергеем уже запланировали что на праздники?        «Праздник к нам приходит» — именно так поётся в знаменитой песенке. Торговые центры, улицы, площади, даже клуб — все было украшено и буквально пульсировало, дышало праздничным настроением, всей этой елочной кутерьмой и огоньковым хаосом, замотанным в мишуру и гирлянды. И вопрос «Уже запланировали что на праздники?» самый обычный — эдакая часть предпраздничной рутины, буквально входит в «топ-3» вопросов в этот период.        Однако Степнов все равно замер на пару секунд.        Запланировали ли они что-нибудь на праздники? Нет. Сергей Николаевич не начинал такого разговора, а Лёша об этом как-то не думал, ибо и без того в голове слишком много мыслей. Да и с чего бы ему думать? Степнов как-то никогда особо не праздновал Новый год. Да, были вписки, на утро после которых при всем желании не получалось вспомнить то, что было накануне, однако это почему-то «празднованием» не считалось — у него было своё идеальное видение того, как хотелось бы отпраздновать, сложенное благодаря зарубежным семейным фильмам, но воплотить подобное было за гранью фантастики, поэтому и получалось так, что не праздновал. И, казалось бы, что раз уж прозвучавший вопрос входил в «топ-3», то Лёша имел все права и возможности задать его Сергею Николаевичу, но он почему-то об этом даже не подумал. Собственно, оттого и оказался застигнут врасплох сейчас. Хотя… если даже мысли о том, чтобы спросить что-то такое и проскользнули бы в его голове, вряд ли бы Степнов сделал бы это в итоге. Нет, нельзя сказать, что Сергей Николаевич загнал его в такие жесткие рамки, где даже один единственный вопрос задать запрещено, тем более, никто и никуда его не загонял, Лёша сам на все согласился. Однако даже так… не получалось представить, как бы он спросил о планах. В воображении все выглядело как-то глупо и совершенно несуразно.              — Нет, — ответил честно, возвращаясь к коктейлю, отмеряя нужное количество сухого вермута. — Мы… мы ещё не говорили об этом, — продолжил он. — Не было времени, — походило на какое-то жалкое оправдание. — Наверное, не будем праздновать. У меня тридцать первого смена.              — Ты говоришь ужасно скучные вещи, — сказал на это Александр. — Я уже думал, вы планируете что-то грандиозное…        Именно в этот момент Лёша поставил перед Кавериным его заказ.              

***

             Выпив второй коктейль, Александр пожелал удачи и куда-то ушёл — задерживать его Лёша не стал, да что там… даже ответно удачи пожелать не успел, ему ведь именно в этот момент один из официантов принес целый список коктейлей за столик, что в глубине зала. Что сказать? Работу никто не отменял.        Вот только в голове время от времени звучало голосом Александра: «…с Сергеем уже запланировали что на праздники?».        Степнов знал, какие главные составляющие праздника, хоть сам мало что праздновал. Подарки тоже в «список-чего-то-обязательного». И Лёша даже решил проблему с подарком. Но про «планы» он не думал, а теперь в голове ещё невольно закрадывалась мысль о том, подарит ли ему Сергей Николаевич что-нибудь. Нет, Лёша не ждал подарки на праздники — в детстве ещё такое было, потом вырос и как установилось в голове, что подарки ему дарить, конечно, могут, но, на самом деле, это не нечто обязательное. И, разумеется, когда он сам дарил кому-то подарок, он не делал это с расчётом на что-то в ответ. Поэтому мысль про «подарит ли ему Сергей Николаевич что-нибудь» была странной и непривычной, однако любопытство уже ворочалось внутри.              — Одну «Кровавую Мэри», пожалуйста, — к стойке подошёл очередной клиент.        Но не успел Лёша приступить к приготовлению коктейля, как…              — Тебя Сергей Николаевич к себе вызывает, — сказал Юра, один из трёх барменов, которые сегодня вместе со Степновым были на смене. — Иди. Я подменю тебя.              

***

             

«Тебя Сергей Николаевич к себе вызывает.»

              Лёша стоял у двери в кабинет Сергея Николаевича. Заходить не спешил. Просто стоял, словно бы решаясь на такие простые действия, как сжать ручку двери, опустить ее и пройти внутрь. Ладони вспотели.        Если так посмотреть, для такого сильного волнения не было особых причин. Сергей Николаевич просто вызвал к себе в кабинет — ничего такого. В конце концов, это могло быть что-то по работе. Но лично для Лёши повод волноваться был. Какой же? Сергей Николаевич редко вызывал к себе, ещё реже делал это по работе. А ещё… ещё Степнов слишком хорошо помнил взгляд Сергея Николаевича там в кабинете Игоря Юрьевича — подобрать трактовку так и не вышло, но оно и не нужно… слишком хорошо помнил, как от того взгляда подгибались колени.        Лёша про себя посчитал до трёх, клятвенно заверяя себя, что на счёте «три» толкнёт дверь. А потом посчитал ещё раз, и ещё… ещё… Пальцы обхватили ручку двери, когда Степнов досчитал до двенадцати, а на тринадцати сжали ее и опустили, после чего он прошёл внутрь, ожидая сразу оказаться под взглядом Сергея Николаевича, от чего невольно опустил голову заранее: то ли в покаянии, то ли в волнении. Ладони все ещё были неприятно влажными — на ручке двери точно остался след.               …четырнадцать.       

…пятнадцать.

      

…шестнадцать.

              Ничего не происходило.        Слух уловил тиканье часов. Лёша помнил, что они тут были: круглые, белые, без цифр, но с черными прямыми короткими линиями, своеобразными метками, которые позволяли определить, который сейчас час. Степнов сосредоточился на самом тиканье — этот звук своей регулярностью продолжал тот отсчёт, который забросил Лёша.              

…пятьдесят семь.

      

…пятьдесят восемь.

       …пятьдесят девять.               Степнов все же поднимает голову, пусть и с некоторой нерешительностью. Рабочий стол Сергея Николаевича находился у противоположной стены, почти прямо напротив двери с лёгким сдвигом вправо. И Лёша, чувствуя его взгляд, когда поднимал голову, рассчитывал увидеть его именно там.        Вот только…        За столом Сергея Николаевича не было.              — Потерял что-то? — спокойный негромкий голос раздался слева.        Лёша вздрагивает. Оборачивается всем телом.        Сергей Николаевич обнаруживается сидящим нога на ногу на диване. Пиджака на нем нет — лежит на подлокотнике. Он выглядит расслабленным. Меж указательным и средним пальцами зажата сигарета уже знакомой марки «Mayfair» — от тлеющего кончика вилась тонкая сизая нить сладкого дыма, что распадалась, так и не достигнув потолка. Сергей Николаевич смотрит прямо на Степнова: его взгляд внимательный и словно выжидающий, настолько концентрированный, что Лёша чувствует его кожей даже сквозь форменную одежду.              — Сергей Николаевич… — вышло сипло, из-за чего пришлось прочистить горло, чтобы вернуть собственному голосу нормальное звучание. — Сергей Николаевич, мне сказали, что вы вызывали меня.              — Вызывал, — спокойно ответил он, а после сделал затяжку, выдыхая лишь через пару секунд. — Догадываешься, зачем? Или нужна подсказка?        Лёша сглотнул.        Он знал, зачем его вызвали. Подсказки были ни к чему. То, что Степнов провёл Марка в кабинет Игоря Юрьевича, можно было посчитать обычным рабочим моментом. В конце концов, Миши сегодня не было. И пусть Лёша не старший официант и не старший бармен, но он вполне мог встретить клиента и провести его до кабинета Игоря Юрьевича. Вот только Степнов был уверен, что Сергею Николаевичу уже доложили о том, как именно Лёша добрался до клуба, с кем и на чьей машине. Врать или не договаривать смысла не было, да и… за то время, что он жил с Сергеем Николаевичем, честность перед этим мужчиной стало чем-то естественно, а ложь обратилась чем-то преступным и абсолютно невозможным — даже если бы решился вдруг соврать о чем-то, казалось, Сергей Николаевич узнает о самом намерении за сутки до того, как оно поселится в голове Степнова.              — Я познакомился с Марком сегодня, — начал Лёша, пока кончики пальцев нервно теребили карманы. — Случайно вышло. Я отъехал в перерыве в торговый центр. Я у вас спрашивал, вы разрешили, — продолжил, пока Сергей Николаевич хранил спокойное и густое молчание. — Я же подарок… для вас… ну, и вот… Вышел покурить на улицу, а сигарет нет. Решил стрельнуть у кого, но рядом никого. И тут Марк выходит. Я тогда ещё не знал, что это Марк и сильно пересра… — на этом моменте уголок губ Сергея Николаевича дёрнулся. — …то есть, выглядел он внушительно. Я был уверен, что за один косой взгляд вмажет. Но курить хотелось сильно. Я рискнул. Ну, вот и познакомились…        Можно было добавить «я не специально» и «я не хотел», но это было бы уже совсем по-детски. Тем более, это «я не хотел», едва не вырвавшееся автоматом, было странным и не к месту.        А Сергей Николаевич молчал. Часы продолжали тикать, ведя отсчёт.               …раз.       

…два.

      

…три.

      

…четыре.

       …пять.               Именно на счёте «шесть» Сергей Николаевич стряхнул лишний пепел в пепельницу, что стоял тут же на столешнице, которая рядом с диваном. А где-то между «семь» и «восемь» он сделал затяжку. С явным смаком. Глубокой. Внимательный взгляд, направленный прямо на Степнова, зажимал его в капкан, откуда не сбежать при всем желании. Сергей Николаевич не касался парня, но этот взгляд… Лёша буквально кожей чувствовал хватку на горле, рождавшую дрожь в теле, но не ту, от которой бы хотелось оказаться, где угодно, лишь бы не здесь, нет… дрожь была настолько приятной, что он закусил нижнюю губу, а собственное дыхание сбилось.        Хотелось, чтобы Сергей Николаевич, наконец, заговорил. Хотелось до чёртиков. Но он молчал, просто наблюдая за Лёшей, но не больше. Даже сделал ещё одну затяжку, такую же неторопливую и глубокую, как предыдущие.              — Я тебя звал не за этим. Но за честность спасибо, — наконец, заговорил Сергей Николаевич, и пусть Лёша ждал этого, но, когда его голос зазвучал, все равно вздрогнул, делая судорожный, отчаянный вдох, как будто до этого умудрился задержать дыхание. — Подойди.              

«Подойди.»

              Одно единственное слово. Короткое: всего в три слога. Это не просьба. Даже не приказ.        Сергей Николаевич просто сказал ему подойти. И Лёша подходит прежде, чем осознаёт это. Словно ему просто сказали инструкцию о том, что делать, и он ее выполнил без каких-либо размышлений. Они ни к чему. Просто лишние и бессмысленные.        Степнов с опозданием замечает, что мужчина больше не сидит нога на ногу. Он замечает это лишь тогда, когда подходит вплотную — ноги Лёши слегка соприкасаются с коленями Сергея Николаевича. Парнишка смотрит на него сверху-вниз: он все ещё стоит, в то время как мужчина все так же сидит на диване спокойно и расслаблено. Но даже так Степнов не может избавиться от ощущения, что это не он смотрит сверху-вниз, а все на самом деле наоборот — и от этого колени едва ощутимо дрожат, грозя подогнуться, а в горле настолько сухо, что, казалось, ещё немного, и Лёша дыханием начнёт высекать искры. Но он продолжает, с упрямым отчаянием сдерживая желание опуститься на колени, ведь ему сказали подойти и ничего больше.        Честно? Лёша не знал, когда это все в нем появилось и откуда. Он не был из тех, кто готов склонять голову и опускаться на колени. Но почему-то рядом с Сергеем Николаевичем это казалось не просто чем-то нормальным и естественным, этого хотелось.        Сергей Николаевич поднял руку, вытянув ее вперёд так, что кончики пальцев легко коснулись скулы, очертив ее медленно по самому краю.              — На колени.        Теперь это не одно слово. Их два. И это словно не приказ, а просто следующий пункт в инструкции, от которого пульс пустился вскачь, а в ушах зашумело.        На колени Лёша не опустился. Он буквально упал на них, от чего те отозвались вспышкой боли. Голова и плечи Степнова оказались аккурат между коленями Сергея Николаевича, который расставил ноги ровно настолько, чтобы парень поместился, не оставляя свободного места и зазоров. Рука мужчины скользнула в волосы Лёши — прикосновение медленное, ленивое. Но уже через мгновение пальцы с силой сжимают волосы, оттягивая их назад, заставляя поморщиться, запрокинуть голову, чтобы посмотреть глаза в глаза.        Степнов лихорадочно облизнул враз пересохшие губы. Мысли о том, что до конца смены ещё долго и ему надо бы вернуться, вымело из головы. Работа — последнее, о чем хотелось и моглось думать.              — Александр Валерьевич умеет впечатлять, верно? — проговорил Сергей Николаевич, не ослабляя хватку на волосах. — Ты так смотрел… Даже любопытно, чего тебе хотелось больше, — подался вперёд, и его губы оказались совсем близко, но даже не касались его. — Ты хотел его? Или… хотел так же?        Щеки Лёши обдало жаром. Нет, правда. Как если бы его окатили кипятком изнутри. Губы приоткрылись в намерении сделать вдох. И он бы его сделал — ничего не мешало, не сжимало шею — однако вдохнуть все равно не получилось. Глупости, конечно, но все было именно так.               «Даже любопытно, чего тебе хотелось больше…»

      

«Ты хотел его?»

      

«Или… хотел так же?»

              Когда Лёша смотрел на Александра, что выгибался на коленях Игоря Юрьевича, он не думал об этом, не задавал себе таких вопросов. Честно признаться, мыслей тогда в голове вообще не было — по крайней мере, сформированных, четких, осознанных. Сам Степнов лишь помнил белый шум в своей голове, пока взгляд отслеживал отметины на коже Александра. И даже после Лёша не задавался такими вопросами: «Хотел ли он его?» или «Хотел так же?».        Но…        Сейчас, когда эти вопросы прозвучали голос Сергея Николаевича, они просочились в голову. Глаза Лёши распахнулись.        А всегда живое воображение уже вдохновенно рисовало картины, о которых никто не просил…        Степнов знал ответ. Узнал вот только что. Однако ответить не мог. Казалось, если слова прозвучат, то обязательно безжалостно обожгут глотку и язык, подпалят до хрустящей корочки.        Хватка на волосах исчезла. Рука соскользнула кончиками пальцев вниз по виску к скуле: нежно и невесомо, слишком контрастно в сравнении со второй рукой, которая легким движением затянула галстук, обратив тот в удавку.              — После смены тебя будет ждать такси. Езжай сразу домой, — новые пункты инструкции, пока сам Лёша отчаянно пытался сделать вдох, но тщетно, чувствуя, как собственный вставший член неприятно упирался в ширинку.        Все закончилось так же резко и неожиданно, как и началось. Сергей Николаевич чуть ослабил галстук — достаточно для того, чтобы сделать вдох — и отпустил его, больше не удерживая.        Лёше только и оставалось с жадным отчаянием глотать воздух, доступ к которому, наконец, получил, смаргивать проступившие слёзы, вопреки всему чувствуя возбуждение.        Вот только…        Сергей Николаевич на него больше не смотрел.              — Возвращайся к работе.        Лёша не задавал вопросы, ничего не сказал — от него этого и не ждали.        Из кабинета он себя практически вынес на дрожащих коленях, чувствуя, как пекут ещё влажные от слез глаза, как ломит колени, как горит глотка, даже корни волос, казалось, отзывались лёгкой болью.        Свой путь до туалета Лёша практически не запомнил. В памяти отпечаталось лишь то, как суматошно ввалился в кабинку, дрожащими пальцами задвигая шпингалет. Справляться с ширинкой пришлось этими же пальцами — расстегнуть ее получилось с третьей попытки. Стоило только форменным брюкам соскользнуть вниз прямо к щиколоткам, рука обхватывает член — в этот раз пальцы уже не подводят, подрагивают меньше. Лёша двигает рукой, запрокидывая голову, с закушенных губ срывается приглушенное мычание.        Дальше проще. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Лёша слишком хорошо знаком с механикой.              

«Даже любопытно, чего тебе хотелось больше…»

      

«Ты хотел его?»

       «Или… хотел так же?»               Внутри настоящий хаос.        Перед глазами все ещё полуобнажённая спина Александра. В ушах голос Сергея Николаевича под аккомпанемент стонов, которые слишком отчётливо были слышны в кабинете Игоря Юрьевича. Шея сдавлена, будто бы галстук все ещё стянут удавкой вокруг. Кожа горит, как если бы Сергей Николаевич все ещё смотрел на него сверху вниз.        Степнову понадобилась одна грёбаная минута, чтобы кончить. После чего он облокотился на сливной бачок, тяжело и сбито дыша, как после затяжной пробежки. Раскрасневшиеся щеки все ещё были влажными.        Наскоро вытеревшись туалетной бумагой, Лёша натянул трусы с брюками и вышел из кабинки. А уже через пару мгновений, включив воду, облокотился о раковину и посмотрел на своё отражение в зеркале.        Из зеркала на него смотрел явно кто-то другой, а не он сам. По крайней мере, так казалось. Волосы взлохмачены. Глаза распахнуты, блестят, белки чуть покраснели, а зрачки затопили собою почти всю радужку, оставляя лишь тонкую полосу цвета. Щеки все ещё розовые. Губы слегка припухли, на нижней справа была ранка с выступившей рубиновой каплей — Лёша ее тут же слизнул. На шее тонкий едва заметный след от галстука, что сейчас был приспущен и помят.              

«Ты хотел его?»

      

«Или… хотел так же?»

              Лёша сложил ладони, наполняя импровизированный «черпак» ледяной водой, а после ополоснул лицо. Один раз, второй, третий, пока горячие щёки не закололо от холода. Глаза щипали от попавшей в них воды. Воротник безнадёжно промок.              

«После смены тебя будет ждать такси. Езжай сразу домой.»

              Нужно брать себя в руки и возвращаться к работе...              

***

                    Вернувшись за стойку, Лёша узнал от официантов, что «большое начальство» отбыло, а именно: Игорь Юрьевич и Сергей Николаевич, причём, уехали они в компании Марка. За «старшего» остался Александр. Не то, что начальство не любили и их уходу радовались, нет. Но без них остальным дышалось свободнее, хотя до прямых нарушений никто не опускался. Однако сам Степнов их радость не разделял, наоборот, внутри неприятно забулькала горечь. И хоть он понимал, что Сергей Николаевич вполне был вправе уехать по работе или по личным делами, но это его все равно задевало, а ещё невольно закрадывались мысли о том, что все из-за того, что Лёша на вопрос не ответил. Естественно, после ни о каком внутреннем спокойствии и речи не шло — перепутал заказ, пару бокалов расколотил и ошибся в приготовлении коктейля… не лучший результат.        Собственно, кроме перепутанного заказа, ошибки в приготовлении коктейля и пары разбитых бокалов, эксцессов никаких не было. Даже Александра не видел, хотя если верить официантам, тот был в кабинете Игоря Юрьевича. Казалось бы, мог к нему сходить, поговорить — глядишь, полегчало бы. Но… нет. Он и так совершил за сегодня много ошибок. Если ещё и со смены уйдёт, чтобы «поболтать», ничем хорошим это не обернётся.        А так… Весь остаток смены прошел, как в тумане. Нет, Лёша все так же работал, делал коктейли, но мыслями был слишком далек от того, что происходило с ним здесь и сейчас. Благо, не забыл к концу сменить линзы обратно на очки — до сих пор так и не получилось привыкнуть к линзам.        Туман хоть немного развеялся лишь тогда, когда Степнов обнаружил себя под крупным снегопадом рядом с такси — оно, к слову, приехало точно в срок, словно сам водитель, служба такси, пробки на дорогах и весь город подчинялись железной воле Сергея Николаевича.        Лёша сел в машину.        Таксист не попытался с ним заговорить, даже не спросил, куда ехать, видимо, заранее зная нужный адрес. Вместо этого… просто тронулся с места, увозя Степнова по ночным московским дорогам домой.        Лёша прислонился лбом к холодному стеклу, невидящим взглядом смотря на то, что мелькало за окном.        Заснеженная Москва уже принарядилась к празднику. Снегопад стал только дополнительным украшением. Оставалось надеяться, что это все это белое великолепие не обернётся невзрачно-серой кашей непосредственно к празднику. Вот только, по правде говоря, Степнову было все равно, даже если в Москве вдруг весь снег до последней снежинки посереет. В конце концов, это проблемы самого снега, у Лёши же были другие мысли и другие заботы.              

«Сергей Николаевич поднимает руку. Кончики его пальцев легко касаются скулы, очерчивая ее медленно по самому краю.

      

По телу рассыпаются мурашки. Лёша делает тихий судорожный вдох. И знает, что каким бы тихим тот ни был, Сергей Николаевич его все равно слышит. Мужчина всегда слышал больше, чем было доступно слуху обычного человека — Степнов даже уверен, что его сердечная дробь тоже не проскользнула мимо внимания Сергея Николаевича.

      

— На колени.

      

Теперь это не одно слово. Их два. И это словно не приказ, а просто следующий пункт в инструкции, от которого пульс пускается вскачь, а в ушах шумит.

      

На колени Лёша буквально падает, от чего те отзываются вспышкой боли. Голова и плечи Степнова оказываются аккурат между коленями Сергея Николаевича, который расставил ноги ровно настолько, чтобы парень поместился, не оставляя свободного места и зазоров. Рука мужчины скользит в волосы Лёши — прикосновение медленное, ленивое. Но уже через мгновение пальцы с силой сжимают волосы, оттягивая их назад, заставляя поморщиться, запрокинуть голову, чтобы посмотреть глаза в глаза.

      

Степнов лихорадочно облизывает враз пересохшие губы. Мысли о том, что до конца смены ещё долго и ему надо бы вернуться, вымело из головы. Работа — последнее, о чем хотелось и моглось думать.

      

— Александр Валерьевич умеет впечатлять, верно? — проговорил Сергей Николаевич, не ослабляя хватку на волосах. — Ты так смотрел… Даже любопытно, чего тебе хотелось больше, — подаётся вперёд, и его губы оказываются совсем близко, но даже не касаются его. — Ты хотел его? Или… хотел так же?

      

Щеки Лёши обдаёт жаром. Нет, правда. Как если бы его окатили кипятком изнутри. Губы приоткрываются в намерении сделать вдох. И он бы его сделал — ничего не мешало, не сжимало шею — однако вдохнуть все равно не получается. Глупости, конечно, но все было именно так.»

              Лёша действительно знал ответ. «Хотел так же» — в голове это возникло практически сразу после того, как прозвучал вопрос. Проговорить всего три слова… чего сложного? Но ему и правда казалось, что если ответит так, то эти слова обязательно безжалостно обожгут глотку и язык, подпалят до хрустящей корочки.        Стыд. Лёше было именно что стыдно. Он совершенно не привык к тому, что испытывал, не привык к подобным желаниям, и, тем более, не привык прямолинейно и бесстыдно озвучивать их. Глупо. Смешно. Да, именно и смешно, учитывая то, где вырос Степнов. В том притоне, который по какой-то судьбоносной ошибке, считался его домом — хотя Лёша таковым его никогда не считал — стыда не было ни у кого, даже у уличной кошки, которая временами забредала к ним, чтобы полакомиться объедками. Степнов должен был быть таким же, но стыд у него все-таки откуда-то взялся, словно до этого момента он его бережно прятал, чтобы сохранить до сегодняшнего дня. А теперь от этой глупой бережливости пекло щеки, потели ладони, а внутри нечто до странного сладко содрогалось, заставляя Лёшу периодически ерзать на сидении, будто бы в поиски более удобного положения.        Он хотел так же.        И не только так же, как Александр. Хотел так же, как тот безымянный парнишка из воспоминаний…              

«И первое, что увидел Степнов в проёме окно — в отличии от кабинета «начальника-его-начальника» то зашторено не было. С включенной люстрой под потолком оно засвечивалось, отражая, как зеркало, комнату, так и Сергея Николаевича, который был не один. Они были за стенкой от Лёши, и благодаря нужному углу, под которым находились парень, они и окно по отношению друг к другу, он будто попал в первый ряд театра или чего-то подобного.

      

Степнов видел в руках Сергея Николаевича нечто похожее на плеть с несколькими хвостами, видел красные полосы на спине полностью обнаженного юноши. Это обязано было напугать, ведь подобное точно не вписывалось ни в какие рамки «нормы». Но Лёша продолжал смотреть на резкий контраст красных линий с бледной кожей, не осознавая собственной завороженности.

      

— На колени.

      

Короткий и рубленный приказ Сергея Николаевича — звучит так, словно ослушание было невозможно даже в мыслях. Неизвестный парень не опускается на них, нет… падает на колени, морщась, когда те резко касаются пола, словно придавленный простыми двумя словами.

      

Лёша поймал себя на том, что его собственные колени подогнулись — не удерживай его Александр, рухнул бы на колени, как тот парень, повинуясь прозвучавшему приказу.

      

Тем временем пальцы Сергея Николаевича скользнули в волосы паренька. Движение со стороны казалось почти нежным, лишь постепенно набирающим силу и жесткость. И… вот уже пальцы сжали волосы у самых корней, оттягивая их, заставляя парнишку выгнуть шею, запрокинуть голову и смотреть на него снизу-вверх прямо в глаза.

      

Лёша видел, как под кожей безымянного паренька дрогнул кадык синхронно с его собственным. Губы приоткрылись. Казалось, будто он перестал дышать, просто забыл, как это делать, как и сам Степнов.

      

— Хороший мальчик, — Сергей Николаевич говорил негромко, но его голос исходил будто не от него, а в голове самого Лёши.»

              «Хороший мальчик» — негромкий голос Сергея Николаевича все ещё звучал эхом в голове, хотя Лёша уже слышал это в свой адрес. И «хороший мальчик» уже не принадлежало тому безымянному пареньку, что стоял перед мужчиной на коленях. Теперь оно только Лёшино, ничьё больше. Степнов, наконец, справился. Сделал все правильно. Он… хороший мальчик.        Вот только этого стало мало. И Лёша упустил, когда именно ему стало мало негромкого «хороший мальчик», сказанного наедине. Он никогда не был жадным. Даже в детстве легко делился теми немногими конфетами, которые удавалось стащить из магазина, с другими, готов был отдать последнее, пусть подобное наивно и глупо. Хотя тут дело вовсе не в «делиться». Степнову хотелось, чтобы другие тоже слышали слова «хороший мальчик», обращённые к нему, чтобы именно Сергей Николаевич сказал их ему при других, чтобы те «другие» слышали и видели Лёшу, как он сам видел и слышал того безымянного паренька или Александра. И это кажется ещё более детским и глупым, чем просто отдать последнюю конфету, добытую с трудом. Однако, помимо глупости, это странное и незнакомое желание буквально сочилось стыдом, от которого тело Лёши ощутимо потряхивало. Ведь одновременно с тем, что он хотел, чтобы все все увидели, услышали, Степнов до чёртиков этого боялся, надеясь, что никто никогда не узнает, о том, что именно происходит в кабинете Сергея Николаевича с ним или дома. Эдакий маленький грязный секрет, который был в это же время его главным сокровищем. Даже при мысли о том, что появится случайный свидетель, у Лёши начинали гореть не только щеки, но и уши, даже шея — становилось жарко настолько, что дышать было нечем, несмотря на весь этот треклятый снег за окном. И это только больше все запутывало, не давая Степнову разобраться, оставалось лишь беспомощно ерзать на сидении в такси, пряча красное лицо от водителя, словно тот обо всем узнает, если только заметит этот треклятый румянец.              

«Ты хотел его?»

      

«Или… хотел так же?»

              Степнов с каким-то загнанным вздохом снял очки, зажал переносицу двумя пальцами, зажмурив глаза так, чтобы в бесконечной черноте замерцали первые искорки — словно это хоть как-то могло помочь. Но… нет. Не помогало.        А такси тем временем остановилось у самого подъезда элитной многоэтажки, без труда преодолев охранный пункт у ворот — видимо, Сергей Николаевич обо всем сообщил охране заранее, чтобы не возникло проблем с въездом, ведь такси иначе через въезд не пропустили бы. Таксист, к слову, никакой платы не взял, о чем, судя по всему, тоже позаботился Сергей Николаевич.        Подъезд встретил Лёшу стерильной чистотой. Но эта стерильность не была похожа на больничную, хлоркой не пахло. Просто свежесть, не более, а ещё приветственный коврик на пороге — тут следили чистотой, комфортом… за всем тем, о чем в обычных домах редко кто думал.        Дальше лифт, нужный этаж, входная дверь. Несколько поворотов ключа в замке, правильный и уже заученный код сигнализации. Лёша дома.        Его встретили тишина и темнота. Сразу становилось понятно, что Сергей Николаевич ещё не вернулся. Надо было ещё в кабинете спросить, когда он вернётся. Хотя… Лёша и о том, что мужчина отъехал с Игорем Юрьевичем и Марком в неизвестном направлении, узнал от официантов. А даже если бы знал заранее о возможном отъезде, все равно бы тогда не смог спросить, когда он вернётся.        Лёша снял верхнюю куртку, сразу убирая ту вешалку в шкаф — благо, уличный снегопад ее толком не задел, а то пришлось бы сушить. Разулся. И оставив сумку в прихожей, вместе с обувью направился в ванную. Там довольно быстро смыл с подошвы снег и камушки соли, которые сейчас разбрасывали повсюду против скольжения, дальше протер ее специально предназначенной для этого сухой тряпкой. А потом вернулся в коридор, ставя ту на подставку у входа. Достав сушилку, вложил ее внутрь, чтобы просушить. Подхватив сумку, направился в свой комнату, где ее оставил, забрав из шкафа кофту и спортивные штаны. Лёгкий душ. После переоделся в домашнюю одежду и направился на кухню. Еду заказывали они вчера. Так что достаточно было заглянуть в холодильник и взять что-нибудь, чтобы разогреть. Собственно, это Лёша и сделал, а когда съел отбивную с салатом, загрузил посуду в посудомоечную машину.        Нет, Степнов не был двинутым на полную педантом. Но Сергей Николаевич сразу разъяснил ему правила жизни здесь. Лёша их запомнил — у него всегда было хорошо с запоминанием — и следовал им, не упуская ни одного пункта в этой четкой выверенной инструкции. Подобные рутинные действия неожиданно успокаивали.        В конечном итоге Лёша отключился на диване в гостиной с книгой по астрономии, которую издали ещё в СССР — книг у Сергея Николаевича было достаточно, но ничего из того, чтобы пришлось по вкусу тому же Лёше, впрочем, книга по Астрономии оказалась довольно интересной. А проснулся от скрежета ключа в замке и последующего хлопка двери — и если на звуке того, как ключ ворочался в замке Степнов заворочался, ещё толком не понимая, что происходит, то хлопок двери окончательно помог сбросить дрёму, распахнув глаза и настолько резко принимая сидячее положение, что на миг даже в глазах потемнело, благо, прошло быстро.        Лёша поднялся с дивана. И сделав несколько шагов, осторожно выглянул в коридор.        Не то, чтобы он предполагал увидеть вора-взломщика или кого-то, кто точно не был Сергеем Николаевичем. Но мужчина просто мог прийти не один — хорошее оправдание. На самом деле, Степнову было по-своему боязно, но и притвориться спящим не мог.        Сергей Николаевич его заметил сразу, но ничего не сказал. Снял пальто, повесив его на крючок. Потом стянул и обувь, оставляя ее в коридоре. У него тоже был ряд рутинных действий. Просто они немного отличались.              — Смена прошла нормально? — спросил он, заходя в ванную, Степнову оставалось лишь последовать за ним.        В одном этом вопросе, точнее, в тоне, которым тот был задан, Лёша чувствовал отчуждённость, которая наждачкой неприятно касалась кожи. И вроде Сергей Николаевич никогда не был из тех, кого можно назвать «душевным» и «открытым», но за то недолгое время, что они вместе живут, Степнов научился немного улавливать полутона и читать между строк. И сейчас… сейчас было что-то не так. Точнее, сам Лёша сделал что-то не так.        Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что именно не так. Он не ответил на вопрос Сергея Николаевича. По крайней мере, Степнову казалось, что все из-за этого.              — И да, и нет, — честный ответ. — Никаких происшествий. Единственное… я перепутал один заказ, напортачил с коктейлем и разбил два бокала, — скрывать не стал.              — Что-то случилось? — Сергей Николаевич как раз смывал мыло с рук. — Насколько помню, в последнее время ты стал менее неуклюжим и бокалы больше не разбивал.        Что-то случилось? До черта всего с самого утра. Так что, наверное, ничего удивительного, что у Лёши проблемы с концентрацией. «Вишенкой на торте» стал именно тон Сергея Николаевича. Именно из-за него в голове была полная сумятица.        Но…        Как это объяснить?.. Любая попытка уже в мыслях казалась глупой, невнятной и совершенно бессмысленно. Отыграть все назад, вернуться во времени, чтобы ответить… Лёша не мог этого сделать. Не мог же, верно?..        Глубокий вдох. Сжатый кулаки — коротко подрезанные ногти впечатались в кожу ладоней до побелевших костяшек, до тонких следов-полумесяцев.              — Так же…              — Что ты сказал? — Сергей Николаевич потянулся к полотенцу, чтобы вытереть руки.              — Вы сказали, что вам… вам любопытно… Спросили меня… Я… хотел… хотел так же… — неуверенно и негромко.              — Ещё раз. Громче и чётче, — ответил Сергей Николаевич, тщательно вытирая руки. — А то боюсь, если ты так продолжишь, то и клиенты на работе не смогут разобрать, что ты там лопочешь.        Сергея Николаевич уже хотел было выйти из ванной. Но остановился. А все из-за Лёши, что стоял в проходе, становясь невольной преградой — не сказать, что значительной, ведь сдвинуть его труда не составит, однако все же преградой.        У Степнова было четкое ощущение, что он прямо сейчас по-безумному бесстрашно гуляет по железнодорожным путям, прекрасно слыша звук приближающегося поезда. Но даже так… не сдвинулся с места. Лишь гулко сглотнул, наскребая в себе остатки того безумного бесстрашия.              — Вы спросили меня, чего я хотел бы больше! — выпалил буквально на одном дыхании. — Я… Я хотел бы так же! — все же немного запнулся.        И едва прозвучав, собственные слова казались оглушающе громкими, словно Лёша их прокричал прямо в лицо Сергея Николаевича. От наступившей же сразу после звенящей тишины, настолько концентрированной, что ее можно было потрогать руками, они становились только громче.        Степнов сглотнул ещё раз — теряясь, в какой это уже раз, но в глотке было настолько сухо, что та ощущалась шершавой наждачкой — и с несмелой осторожностью поднял взгляд, смотря на Сергея Николаевича снизу-вверх. Приходилось щуриться, ведь очки так и остались на столе в гостиной.              — Простите, я…        Хотел извиниться за то, что встал на проходе, мешая выйти, что накричал, что со своим ответом, совсем не вовремя… Но договорить не смог. Помешали прикосновение к щеке и большой палец мужчины, что надавил на его губы, становясь для них надёжным замком.        А ещё Лёша упустил тот момент, когда Сергей Николаевич оказался настолько близко, почти вплотную. От него приятно пахло сигаретами, почти выветрившимся дорогим одеколоном, вином, совсем немного потом и мылом, тем самым, которым он недавно мыл руки. Приятно.              — Нужно знать, когда стоит говорить, а когда правильнее будет молчать, — проговорил Сергей Николаевич. — Извинения сейчас были лишними. Но если это тебя так беспокоит, то с учетом твоего энтузиазма, у тебя ещё будет шанс принести мне свои… — палец надавил на нижнюю губу сильнее, невольно оттягивая ее, вынуждая Лёшу приоткрыть рот. — …глубокие и искренние извинения.        Все меняется мгновенно. Буквально, хватило трёх секунд или около того.        Толчок.        Не лёгкий. Не едва ощутимый. Резкий и сильный. Лёша без труда теряет равновесие, впечатывается спиной в стену, лопатки отзываются болью. Воздух шумным рывком покидает лёгкие.        Не успевает Лёша все толком осознать, как Сергей Николаевич прижимает его к стене. Он чувствует дыхание мужчины на своей шее — собственное тело отзывается податливой дрожью: дрожь чувствуется даже в дыхании.              — Хочешь так же…        За шёпотом следует укус.        Зубы Сергея Николаевича с силой смыкаются на коже. Лёша вскрикивает. Но даже не пытается отстраниться. Наоборот, выгибает шею, словно бы безмолвно прося «ещё», пока внутри все скручивает дрожащим узлом.              — Как именно? — снова шёпот, что ощущается на коже почти прикосновением. — Мне трахнуть тебя в кабинете Игоря? Прямо за его столом? Или ты хочешь пригласить ещё и Марка?        Сергей Николаевич продолжал говорить. Шёпот мягкий. Но сами его слова хлестко жалят кожу, забивают жаром легкие. И этот жар разрастается, пускает корни от клетки к клетке, пробиваясь через кожу щёк, шеи.              — Или хочешь, чтобы твою задницу увидели все в зале? — зубы смыкаются на мочке уха, посылая по телу новую волну дрожи. — Перегну тебя через ближайший стол. Или прямо на сцене. Насколько хватит тебя, прежде ты начнёшь умолять о моем члене в своей заднице, а?        Стыд. Его настолько много, что пекут глаза.        И ведь Лёша знал, что это не пустые слова. Слова Сергея Николаевича никогда не бывали пустыми: если сказал, то действительно мог то сделать. И это пробирает до самых костей и глубже.        С губ срывается всхлип.              — Хочешь посоревноваться с Сашкой? — шёпот Сергея Николаевича будто бы скользил по коже, сворачиваясь удавкой на шее. — Не знал, что ты настолько тщеславен…              — Нет… Нет-нет… все не так… не так… — лихорадочный и дрожащий шёпот вырывается в ответ вперёд осознания, за мгновение до того, как мог передумать или остановить себя от слишком откровенного признания, на которое раньше бы и не решился. — Я просто… просто хочу… хочу, чтобы другие знали, что я… что я… я…              — Что ты… «что»? — ладонь накрыла член Лёши через спортивные штаны, сжимая.        В ответ раздаётся полустон-полувсхлип. Колени задрожали. Позорно сползти на пол не дают руки Сергея Николаевича.              — Говори, — рука сжимает член сильнее, почти до боли.              — …ваш! — вырывается, пропитанное солью слез и отчаянием, а внутри словно что-то трескается, ломается и осыпается бесполезным крошевом. — …чтобы знали… знали, что я ваш… — судорожно глотая собственные слёзы, которые так не вовремя брызнули из глаз.        Сергей Николаевич ничего не говорит. Вместо какого-либо ответа, он тянет кофту наверх. Лёша не сопротивляется, даже помогает снять ту через голову. Вот только мужчина не снимает ее до конца, оставляет на кистях рук, заводя те за спину, связывает рукава, превращая кофту в импровизированные наручники — без помощи теперь не освободиться. Штаны сняты и отброшены в сторону. Шелест разрываемой упаковки презерватива. Холод смазки. Такие ненадёжные сейчас ноги Лёши больше не касаются пола — Сергей Николаевич без труда поднял его на руки. Не было подготовки, мужчина даже не коснулся его пальцами там. Приставил головку члена и толкнулся, не оставляя и секунды для размышления или стоп-слова, зная, что оно все равно не прозвучит. Благо, секс у них был ещё утром, поэтому боль не настолько пронизывающая, но ее отголоски все равно разносятся по телу.        Первый толчок. В ответ всхлип, спаянный с тихим стоном намертво. Руки в тисках кофты за спиной без возможности освободиться напрягаются, дёргаются чисто инстинктивно.        Второй толчок. Снова полустон-полувсхлип. Обнажённая спина с силой проезжается по чуть ребристой стене — кожа на лопатках горит. Руками хочется ухватиться за плечи — они снова дёргаются в импровизированных наручниках, но все тщетно.        Зависимость. Прямо сейчас, переведенная на физический уровень, она ощущается особенно остро. Стена, обжигающая спину, руки и пальцы, что сжимают бедра до синяков, член, казалось, проникающий каждый раз все глубже и глубже — единственные точки опоры. Без них — падение. Лёша задыхается, захлёбывается стонами от ощущений, от этой концентрированной зависимости. Тело дрожит и плавится, отзывается на каждое движение внутри, каждое прикосновение. Слезы продолжают литься по щекам — Степнов их не осознает, даже не ощущает.        В какой-то момент стена за спиной исчезает. Лёша теряется. Но руки Сергея Николаевича все еще держат, не дают упасть, сжимают бедра, его член скользит меж ягодиц, не проникая внутрь, лишь дразня слишком чувствительный сейчас, так гостеприимно распахнутый вход.        Потом падение. Буквальное. Сергей Николаевич практически бросает его на стол, ребро которого врезается до боли в подтянутый живот — будет синяк. Руки все ещё за спиной, все ещё связаны кофтой. Лёша думал, что паузы не будет, но она есть. Ладони оказываются на заднице, раздвигают в стороны ягодицы. Покрасневшее по краю колечко мышц сжимается под внимательным взглядом, который Степнов не видит, но чувствует его прекрасно.              — Какой голодный и жадный мальчик… — в словах Сергея Николаевича четко ощущаются предвкушение и усмешка.        А Лёша хочет прикрыться, ну, или провалиться под землю, хотя не может ни того, ни другого. И вроде это уже не первый секс, но сегодня все как-то по-другому… или только так кажется? Лицо горит так, словно на него плеснули кипятком.        Сергей Николаевич дразняще прикасается пальцем ко входу. И этого хватает, чтобы колечко сжалось вновь, словно бы желая его обхватить.        С губ Лёши снова срывается всхлип.        Сергей Николаевич резко подаётся вперёд, буквально накрывая Степнова своим телом. Лёша чувствует обнажённой спиной ткань рубашки, которую мужчина так и не снял, холодные жесткие пуговицы. Рука Сергея Николаевича оказывается в волосах парня, сжимая их у корней, оттягивая, заставляет запрокинуть голову.        Лицо Лёши все ещё красное от стыда. Щеки блестят от слёз. Виски взмокли.              — Спорим, что мне даже не придётся прикасаться к твоему члену? — мужчина говорит негромко, прямо на ухо.        Сергей Николаевич слизывает языком капли пота с кожи на левом виске. Лёша шумно выдыхает сразу после судорожного вдоха. Ресницы его дрожат, как и искусанные в кровь припухшие губы.              — Кончишь от одного моего члена в твоей заднице…        И не дожидаясь какого-либо ответа, Сергей Николаевич входит снова, но немного под другим углом. Одним мощным толчком до основания.        Лёша вскрикивает. Прогибается в пояснице. Руки снова беспомощно дёргаются в тисках кофты. Сердце, казалось, колотится где-то в глотке. Сергей Николаевич вошёл в него целиком, до основания, до пошлого и такого откровенного в своём звучании шлепка кожи о кожу.        Второй толчок. Третий. Четвёртый. Мужчина ускоряется, а у Лёши трескается и рассыпается мир под звук шлепков кожу о кожу, под собственные стоны, которые уже больше походили на умоляющий скулёж, под скрип стола под ним.        Вспышка. Будто взрыв сверхновой. Она слишком внезапная. Слепящая и оглушающая, как если бы окружающий мир вдруг выключился, и Степнов не чувствовал ничего, кроме собственного тела, насаженного на член. Его буквально подбросило, выгнуло и пропустило через безжалостные жернова болезненно ярких ощущений.        Лёша дышал часто, сбито, поверхностно, с жадностью глотая воздух. Его глаза прикрыты, а тело все ещё подернуто напряжением. Он ещё чувствует Сергея Николаевича внутри — тому хватает четырёх толчков в совершенно безвольном теле, чтобы с хриплым негромким стоном кончить следом. Член выскользнул из него, оставляя растянутое отверстие болезненно ныть — как напоминание о том, что только что произошло.        Степнов не знал, сколько он так пролежал. Ощущение времени словно бы затерялось — не хотелось подсчитывать с педантичной точностью минуты, как если бы те потеряли свою былую важность. Они замкнулись в петле бесконечности, было четкое ощущение того, что каждую секунду шприцом накачивали дополнительным временем, и те раздувались, растягивались до невообразимых размеров.        Полная ясность еще не вернулась, но было до одури хорошо… наверное? Впервые не хотелось подбирать нужную и точную классификацию собственного состояния.        Прикосновение к волосам заставляет невольно напрячься. Но пальцы лишь перебирали волосы, словно бы успокаивая, ничего больше.              — Хороший мальчик.        Всего два слова, и Лёша, наконец, обмякает на столе. Как если бы получил разрешение расслабиться. И стоило только этому произойти, как силы кончились. Не получалось даже пошевелиться, не то, что встать на ноги.        Но…        Ему и не пришлось ничего делать. Сначала аккуратно распались оковы, связанные из кофты. Умелые руки начали разминать затёкшие запястья, пока ладони не стало приятно покалывать от восстановившегося кровообращения. Сергей Николаевич даже не попытался помочь ему встать, просто подхватил на руки — не грубо и небрежно, а осторожно, словно Лёша стал враз чем-то хрупким и мог разлететься осколками по полу от любого неаккуратного движения. Честно? Он не знал, куда его несли и это не имело для него никакого значения — казалось, Степнов просто податливо растёкся в руках мужчины.        А потом… потом была вода. Много-много воды. Она не обрушилась на него мощным потоком, нет. Лёша стоял в душевой под тугими струями. «Стоял» — не то слово. Он не мог стоять. И если бы не Сергей Николаевич, спиной к обнажённой груди которого он прижимался, как к единственной опоре, точно бы рухнул прямо на пол. Но мужчина удерживал, не позволял ему упасть, как не позволял и струям из душевой лейки терзать слишком чувствительную сейчас кожу. Руки Сергея Николаевича аккуратно и мягко скользили по телу, намыливая, а потом смывая выросшую повсюду пену.        Эти движения, эти касания… Лёша и сам не заметил, как возбуждение вернулось. Это не было так же ярко, как в прошлый раз. Все случилось медленно, естественно, словно так и должно было быть.        Сергей Николаевич заметил все раньше, осторожно переместив Лёшу так, чтобы стесанная в районе лопаток спина касалась прохладной гладкой плитки. Его пальцы обхватили член парня. Именно в этот момент глаза Лёши распахнулись: то ли в страхе, то ли от удивления — он сам не разобрался. Мужчина тут же перехватил его взгляд.              — Тш-ш-ш… все хорошо, — голос Сергея Николаевича звучал неожиданно успокаивающе, до этого момента не думалось, что тот вообще мог звучать так. — Просто расслабься.        Пальцы заскользили по стволу медленно, тягуче, сбивая едва восстановившееся дыхание парня. Лёша закусил губу, прикрывая глаза и запрокидывая голову. Но даже несмотря на попытки хоть немного заглушить себя, негромкие хриплые стоны все равно заполнили комнату, эхом отскакивая от стен, сплетаясь с ровным шумом воды.        Было хорошо. Приятно. Настолько сладко, что внутри будто бы все замирало. Это контрастом било по и без того уставшему Лёше, вот только… даже так, не хотелось, что все оборвалось.        Пару раз Степнов даже толкнулся на встречу умелой ладони. Хватило еще нескольких движений вверх-вниз, чтобы он кончил, а сперму сразу смыло водой. Финальный же стон оказался украден губами Сергея Николаевича, втянувшего Лёшу в такой же тягучий и медленный поцелуй, как и движения руки по члену до этого.        Пробыли в душевой они еще минут десять не больше. Только после этого Сергей Николаевич его снова поднял руки, вынося из кабины, помог вытереться, не сильно давя на кожу, чтобы не растревожить ту же стесанную в районе лопаток спину.        Уже в постели он обработал кожу на лопатках чем-то — Лёша не разглядел название на упаковке, да и не особо хотел это делать, перед глазами и без того не четкий мир стал совсем расплываться. Сергей Николаевич даже смазал чем-то вход меж ягодиц. И после прижал к себе, укрывая их обоих. Только в этот момент Степнов с опозданием обнаружил себя дрожащим. Однако дрожь постепенно стихала в надежных объятьях мужчины.        Кажется, Сергей Николаевич что-то говорил. Вот только Лёша его уже не слышал. У него совсем не осталось сил…              

***

                    Наблюдая за листочками чая, разбухавшими в кипятке, Лёша сидел за столиком в клубе и пытался прийти в себя, попутно завидуя кружащимся в чашке чаинкам. А что? Их-то точно ничего не беспокоило: кружатся в своё удовольствие и горя не знают.        Честно? Вообще Степнов не любил чай. Пил его где-нибудь раз в год от какой-нибудь безысходности, да и чай, который пил, был обычно дешёвый из пакетиков. «Молочный Улун» в заварочном чайнике — что-то типа крокодила: подходить к такому не хочется, но в голове при этом мелькает мысль, что кожа этого зверя обтягивает раздутые кошельки каких-нибудь богатеев, причём не только кошельки… интересно, хоть кто-то думал о презервативах из шкуры крокодила? Мысль с презервативами, конечно, интересная, но вряд ли стоило об этом думать. Так вот… к чему это всё? Обычно Лёша чай не пил, отдавая предпочтение кофе, газировкам, энергетикам, иногда пиву или водке — по настроению и потребностям, как говорится. Но у них с Сергеем Николаевичем были правила: «никаких энергетиков», «не больше двух чашек кофе в день», именно из-за последнего правила Степнов обычно оттягивал момент, когда мог выпить кофе первый раз, с невероятной бережливостью относясь к разрешённым чашкам. Однако сейчас перед ним танцевали свой бодрый танец чаинки не только поэтому, ведь, в конце концов, всегда можно было обойтись водой, да и сладкая газировка под запретом не была, так что доходить до крайности с «Молочным Улуном» совершенно ни к чему. Просто в голове слишком хорошо отпечатались брошенные слова: «Выпей перед работой чай. «Молочный Улун» поможет собраться.». Лёша уверен, что этот чай, сравнимый с крокодиловой кожей на кошельках богатеев, ещё никому и никогда не помогал собраться. Однако в итоге обнаружил себя за столом и чашку этого «Улуна» перед собой. Пить при этом не спешил. Просто наблюдал за листочками чая, разбухавшими в кипятке.        На самом деле утро вышло таким же, как и многие до него, если не считать того, что двенадцать — это уже не совсем утро, да и задница болела немного больше обычного, хотя после всего подобное удивлять не должно. Это действительно не первое такое утро, не первый секс, не первая… сессия? — Лёша уже поднаторел в теории и терминологии, но с Сергеем Николаевичем было сложно отличить просто секс от сессии, хотя не то, чтобы это было важно. Однако произошедшее все равно будто бы чем-то отличалось. Степнов даже завис утром в ванной дольше обычного, изучая следы от зубов на шее, хотя это тоже не было чем-то новым.        Но…              

«— Я просто… просто хочу… хочу, чтобы другие знали, что я… что я… я…

      

— Что ты… «что»? — ладонь накрыла член Лёши через спортивные штаны, сжимая.

      

В ответ раздаётся полустон-полувсхлип. Колени задрожали. Позорно сползти на пол не дают руки Сергея Николаевича.

      

— Говори, — рука сжимает член сильнее, почти до боли.

      

— …ваш! — вырывается, пропитанное солью слёз и отчаянием, а внутри словно что-то трескается, ломается и осыпается бесполезным крошевом. — …чтобы знали… знали, что я ваш… — судорожно глотая собственные слёзы, которые так не вовремя брызнули из глаз.»

      

       …до чего же стыдно!        Щёки горели прямо как тогда. Да и желание провалиться под землю никуда не делось, вот только что тогда, что сейчас это было невозможно. Поэтому он просто уткнулся лицом в стол, словно подобное могло хоть как-то помочь, и простонал от безысходности.              — Эй, ты в порядке?.. — над головой раздался смутно знакомый голос, причём отчего-то взволнованный.        Нехотя, но пришлось оторваться от стола. Хотя его поверхность хоть немного холодила покрасневшие щёки.        Степнов поднял чуть осоловевший взгляд, тут же отмечая блондинистую взъерошенную шевелюру, придававшую человеку невинно-проказливый вид, голубые глаза, пухлые губы и курносый нос с родинкой на самом кончике. Точно девчонка. Ещё и тощий — острые плечи, острые коленки. Смазливый на лицо и совершенно нескладный телом, но у него были свои клиенты… Как там говорил Марк? Точно. «На вкус и цвет все фломастеры разные.» — всё так.        Но да. Лёша и правда его знал, по-своему тот ему даже нравился — один из немногих, с кем удавалось нормально пообщаться. Это один из «мальчиков», что тут работали. Ему двадцать один стукнуло вроде недавно, хотя выглядел он на шестнадцать, не больше. Звали его тут «Тим» — настоящие имена среди мальчиков были непопулярны. И да, как поговаривали, Тим был дешевле Валентина, хотя не то, чтобы это было важно для Лёши. Просто это то немногое, что он про него знал.              — Ого! Да ты весь красный! — воскликнул тем временем он. — Простудился? Температура? — и, надо сказать, его волнение в голосе звучало искренне, без подвоха.              — Нет-нет, я в порядке, — поспешил заверить Лёша. — В порядке, — а это уже больше для себя. — Не выспался просто, да и навалилось всякое, — уклончиво. — Вот чай пью, — кивнул на нетронутую чашку. — Чтобы взбодриться.              — Чтобы взбодриться? — меж бровей Тима появилась морщинка. — А разве кофе не лучше?        Лучше. Кофе намного лучше. Но перед ним стоял именно чай, который ему посоветовал Сергей Николаевич.        И ведь Лёша мог пуститься в объяснения, что ему положено только определённое количество чашек кофе в день, и он просто пытается сохранить разрешённые на более острый случай. Да и… этот чай, по сути, был выбран Сергеем Николаевичем, что играло во всём главную роль. Но сомневался, что, если всё это скажет, Тим его поймёт. Почему? Просто проиграл всё для себя в голове и пришёл к тому, что на его месте точно бы не понял, а может, даже пальцем у виска покрутил.        Поэтому Степнов ничего не сказал. Лишь шумно выдохнул, плечи его с какой-то даже обречённостью опустились.              — Точно всё в порядке? — ещё раз спросил Тим, видимо, на всякий случай.        Обычно такие уточняющие «вопросы-на-всякий-случай» задавались прямо перед репликой «ну, до встречи тогда» или «ну, давай тогда» и подразумевали скорый уход собеседника по своим делам. А значит, спросив своё: «Точно всё в порядке?», Тим собирался попрощаться и уйти, вот только он не развернулся, даже не начал делать шаг в сторону — ещё одни «предзнаменования» завершения разговора. Вместо этого он, наоборот, плюхнулся на стул рядом, закинув свои ноги с острыми коленками, обнаженными из-за слишком коротких джинсовых шорт, на соседний стул — теперь были видны кирпичные ковбойские сапоги с набойками и забавными шпорами… всё это удивительным образом подходило к выставленным напоказ острым коленкам, а ещё невольно напомнило о вчерашних словах Марка про марафон ковбойских фильмов… наверное, эти двое бы поладили, насколько вообще два человека могли бы поладить из-за кирпичных ковбойских сапог с набойками и шпорами.              — Прикольные сапожки, — вырвалось у Лёши. — Где раздобыть успел? — хотя не то, чтобы ему хотелось такие же.        Просто, казалось, что именно это от него и хотели услышать. А что? Иначе эти сапожки не были бы выставлены так нарочито напоказ. Степнов уже научился считывать эти безмолвные сигналы. И вроде куда проще Тиму было сказать: «Смотри, какие купил.». Но это было бы слишком по-девчачьи. Тим же ни разу не девчонка, как и многие другие здесь. Вот и оставалось ненавязчиво крутить обновкой перед носом. Лёша тоже недалеко от них ушёл, когда на прошлой неделе хвастался своим новым телефоном. Мог же прямо сказать, мол: «Смотрите, какой телефон мне купил Сергей Николаевич.». Это как-то несерьезно и по-детски глупо, да и стыдно ко всему прочему. Так что, как и Тим со своими сапожками, просто время от времени доставал его из кармана и крутил в руках. А что до того, кто купил… и без словесных анонсов и так было ясно, что на свою здешнюю зарплату, даже если бы получал на руки хоть копейку из неё, такой телефон Степнов бы не купил даже через год усердной работы.              — О! Тебе зашли, да? — и глаза Тима прямо загорелись довольством, даже гордостью. — На Новокузнецкой был, и случайно в секонд один занесло, «Токио» называется. Вот там их и достал. Как в лотерею выиграл!              — М-м-м… ясно, — многозначительно и неопределённо покивал Лёша. — Но разве они новогодние? — не то, чтобы он придирался, но помнил распоряжение начальства о праздничных элементах в одежде или форме.              — А нет, что ли? Или я обязан быть похожим на того престарелого бородача? — фыркнул. — Я вполне могу сойти за одного из его эльфов. Или, по-твоему, они не носят такие сапоги? — посмотрел с вызовом.              — Да нет… почему… — Степнов даже растерялся. — Но у них же…              — Что у них?        Честно? На один крохотный миг даже показалось, что ещё хоть слово, отрицающее «праздничность» одних конкретных сапог, и Тим попросту ему врежет. Хотя, надо сказать, после знакомства с Марком подобное уже не так сильно и пугало — с ним встречу же как-то пережил, верно?              — Ну, эти… уши… — даже подвигал указательными пальцами рядом с ушами вверх-вниз, вниз-вверх. — …они же вроде острые и длинные, нет?              — Какой же ты ду-у-ушный, а… — протянул Тим на каком-то вымученном, нарочито громком вздохе. — Вылитый наш «надзиратель»! — надзирателем он обычно называл Михаила. — Сначала сапоги, потом уши… вот чего ты до ушей доебался? — откинулся на спинку стула. — Думаешь, моему сегодняшнему клиенту будут принципиально важны мои уши или сапоги? Нет, конечно, бывают с особыми тараканами. Но все всегда кончается ртом или задницей. Или ты мне предлагаешь огоньки на задницу повесить? Ну, чтоб празднично.              — Да я ж не об этом… — вздохнул Лёша.        И неожиданно поймал себя на мысли о том, что то, о чем не так давно думал, уткнувшись в стол, пусть не испарилось, но и не загромождает больше голову так, что та, казалось, вот-вот лопнет, разлетевшись на куски, не имея достаточно места для всех его мыслей.        Однако ответить Тим не успел…              — Ну, что, девочки… сплетничаем или маникюр обсуждаем?        Лёша даже не знал, что было первее: аромат винограда, насмешливый голос или сам Валентин, остановившийся у их столика. Прямо как с вопросом: «Что появилось раньше, яйцо или курица?».        Только его сейчас не хватало для полного «счастья». И, судя по всему, так думал не один Лёша.              — Иди куда шёл, виноградный ароматизатор, — немного резко ответил Тим. — Без тебя как-нибудь разберёмся.              — Как грубо… — протянул Валентин, хотя обиженным и хоть сколько-нибудь задетым не выглядел, скорее, безразличным, даже скучающим. — Я к вам со всей душой, а вы…              — Это у тебя-то душа? — не остался в долгу Тим.              — А ты сомневаешься? — оскалился Валентин.        Лёша молчал. Не потому, что не мог ответить, мог. Просто не хотел ссориться ни с кем, в принципе — Сергею Николаевичу бы подобное не понравилось, создавать проблемы и правда не хотелось. А с Валентином и Михаилом вообще думал поладить со временем. Для такого желания не было каких-то конкретных причин, если не считать каких-то глупых и несерьёзных, прямо как в школе, когда есть крутая компания, в которую хочется попасть до ломоты в костях, при этом ничего рационального в этом желании нет, просто уверенность, что даже если нет общих тем для разговора, интересов, даже если нет малейшего совпадения в характерах, всё обязательно наладится, стоит им «подружиться». Глупость, конечно. Ведь смог поладить с некоторыми ребятами, с тем же Тимом. Но от желания найти контакт с Валентином и Михаилом было не избавиться. Эти же двое его не разделяли, к сожалению. Степнов вообще заметил, что Валентин нормально общается лишь со здешним начальством, охраной, ну, и с Александром и Михаилом. Наверное, всё сложилось так, а не иначе, не без определённых оснований. Поэтому Лёша и верил, что, когда обстоятельства сложатся удачно, ему удастся с ними поладить, поэтому и ссориться лучше не стоило.              Вот поэтому и сейчас в перепалку не вмешивался. Лишь беспомощно сжимал кулаки под столом. Благо, всё разрешилось и без его помощи или иного вмешательства. Валентин в какой-то момент, окончательно потеряв интерес, просто бросил завершающее «кстати, сапожки — дерьмо» с насмешливо-едким оскалом и ушёл по своим делам, унося с собой и аромат винограда, что был его извечным спутником.              — Как же бесит! — раздраженно бросил Тим. — И за что только платят? Будто задница из золота… — фыркнул.        И раздражение его было настолько сильное и концентрированное, что он даже забрал чашку с тем пресловутым чаем, опрокидывая его в себя так, словно это был не чай, а водка или виски. Лёша не возражал против такого внезапного воровства, наоборот, был рад избавиться от чая, к которому даже не притронулся.        Тим поморщился, со стуком отставляя чашку.              — Ну и параша. Как ты вообще это пьёшь?        А Лёша не знал. Он и не пил. Но точно был уверен в том, что, если бы Тим не оказался за его столиком, обязательно выпил бы и даже не поморщился.              — И, кстати, уже решил, как Новый год отмечать будешь?              

***

                    Началась смена. Тим давно ушёл, уединившись в одной из специальных комнат вместе с клиентом, возможно, тем самым, кому плевать на уши, на сапожки, а вся «праздничность» для него заключалась во рте и заднице.              

«И, кстати, уже решил, как Новый год отмечать будешь?»

              Тим уже второй, кто это спрашивал. Честно? Как будто всем вокруг стало вдруг невообразимо важно спланировать новогоднюю ночь. И ведь Лёша доподлинно знал, что сам Тим ничего отмечать не будет, ведь он в эту ночь работал за пределами Москвы на какой-то даче с ещё несколькими мальчиками — сам рассказывал — но ему всё равно почему-то были важны планы Степнова на праздник.        Что ответил? Что-то невнятное о том, что сам будет работать, да и планировать пока было некогда. Тим на это покивал и больше ничего не спрашивал. А с началом смены даже ушёл. Он ушёл, а его вопрос так и остался в голове, найдя себе компанию в виде схожего вопроса Александра, что остался ещё со вчера.        И почему только всем так важен этот праздник?..        Лёша никого не обманывал. Он и правда ничего не планировал. Единственное, что смог сделать — подобрать и купить подарки с разрешения Сергея Николаевича. Праздничное настроение запаздывало и вряд ли вообще появится. Планы ведь рождаются из настроения и возможности… откуда им взяться, если не было ни того, ни другого?        А ночь тем временем набирала обороты под грохот клубной музыки и слепящие вспышки неона. Клиенты сменяли друг друга: знакомые и незнакомые лица чередовались.              — Лёх, привет! — этот оклик заставил отвлечься от очередного коктейля, ведь по имени с той стороны барной стойки к нему обращались лишь знакомые.        У стойки стоял Николай.        Степнов знал его, хотя не сказать, что они ладили, просто пересекались по работе и не ссорились — пропади Николай с концами, жизнь Лёши бы особенно не поменялась. И да, клиентом он не был, скорее, работал здесь, но был, как выразился Сергей Николаевич, «в запасе» — то есть выходил на смену тогда, когда нужен был человек, а под рукой никого.              — Привет. Тебя на смену вызвали? — по мнению Лёши, не должны были, хоть клиентов было и много, но персонала вполне хватало.              — Нет, я сегодня отдохнуть.        Ещё страннее.        Насколько Лёша знал, Николай пускай и был «би», но больше по девушкам, да и тут обычно не отдыхал, к тому же, не так давно рассказывал, что девушка у него была, с которой, как оказалось, тот несколько лет встречался. Степнов тогда ещё удивился, почему они не расписались, ответом стало то, что девушка уже замужем, но вскоре якобы бросит своего козла-мужа или мужа-козла — будто бы была принципиальная разница — и выйдет замуж за Николая.              — Я с собой приятеля привёл развеяться, — продолжил Николай, указав на мужчину, что стоял в другом конце барной стойки. — Мы с ним учились вместе. Андреем зовут. Не в службу, а в дружбу… присмотришь за ним, я пока Валентина найду?              — Слушай… заказов много, я не уверен, что смогу… может, обратишься к кому другому?        Вежливый и аккуратный отказ.        Лёша и не собирался соглашаться. Почему? Ну, во-первых, они с Николаем не такие уж и друзья, чтобы вестись на «не в службу, а в дружбу» — с такой формулировкой у Тима было бы как-то больше шансов получить помощь Степнова. А тут… присмотреть за кем-то прямо в разгар смены? У Лёши и глаза, и руки заняты работой. Отвлекаться на что-то ещё ради «не в службу, а в дружбу» от парня, которого и видел-то всего несколько раз из-за того, что смена такая выпадала, не то, что мог себе позволить. Сергей Николаевич подобного точно не оценит, а Лёша и без того проштрафился уже достаточно. Во-вторых, даже если бы согласился… Присмотреть за взрослым женатым мужиком? Как он себе это представляет? О таком лучше просить кого-то из мальчиков или охрану. Степнов просто бармен.        А Николай продолжал говорить. Кажется, вывалил целую отповедь, которую Лёша благополучно прослушал и не слишком-то об этом жалел.              — …и не прошу тебя его развлекать, просто проследи, чтобы он не ушёл никуда и не потерялся, — закончил свой монолог Николай.              — Не потерялся? — во взгляде Лёши явно читалось сомнение. — Ему что, пять?              — Блин, ну чего тебе стоит, а? — продолжил свои уговоры тот. — А я тебя тоже потом как-нибудь выручу по дружбе.        Откуда он только эту дружбу-то взял? И в чём собирался выручать, если работает здесь редко?        Лёша как раз закончил с коктейлем, передавая его клиенту. И практически тут же взялся за новый заказ — как уже говорилось раньше, людей сегодня было много, не иначе как с корпоративов сбежали для более взрослых и менее скучных развлечений.              — Ладно. Чёрт с тобой, — сдался Лёша, встряхивая шейкер, понимая, что, если бы не согласился, было бы только хуже. — Но на пять минут, не больше. И если он уйдёт, прости, догонять не стану.              — Ну, хоть так…        И был таков.        Лёша продолжил готовить «секс на пляже» — весьма банальный коктейль для таких заведений, если подумать, клиенты считали себя до крайности остроумными, заказывая его в месте, где планировали потрахаться, а на деле все, как один, были банальными и предсказуемыми до зевоты, уж точно не остроумными.        Кто бы что ни говорил, а Степнов складывать «два и два» умел. Николай никогда не дружил с Валентином, что бы там дружба для него ни значила. А вот мальчиков снимал — да. Нет, конечно, оставалась возможность того, что он на днях в лотерее куш сорвал, но вероятность маленькая. Без этого же ему даже на Тима денег не хватит. Так и выходит, что Валентина Николай искал не для себя, а для своего приятеля, с которым пришёл, и за кем попросил Лёшу присматривать, чтобы не ушёл и не потерялся.        Одно понимание этого высекло внутри искру любопытства.        Степнов протянул коктейль клиенту, взял следующий заказ и, не удержавшись, бросил взгляд на приятеля Николая — уж очень было интересно, кто он такой, раз для него пошли искать Валентина.        Андрей. На лицо привлекательный и ещё совсем не старый — тут встречались и такие — но при этом самый обычный в своём строгом костюме зажиточного клерка, который, судя по своему состоянию, впервые дорвался до выпивки. Не то, что Степнов хоть раз фантазировал о сексе с Валентином, — а такого не было действительно никогда — на месте клерка, решись он на подобное, точно бы не пил. Почему? Да хотя бы потому, что почти наверняка захотел бы запомнить каждую деталь, ведь такая ночь, особенно учитывая цену Валентина, вряд ли имела шансы повториться. Но Андрей уже знатно напился. Впрочем, его и трезвым представить рядом с Валентином не получалось, даже на одну ночь.        Лёша чуть не выронил шейкер, перебрасывая тот с руки на руку. Но вовремя спохватился — трагедии не случилось. А вот Андрей из поля зрения исчез. Нет, не из-за того, что исчез. Просто Степнов больше на него не смотрел, полностью сосредоточившись на работе — в конце концов, Андрей вряд ли куда-то уйдёт… на своих двоих-то едва держится.        Пять минут стремительно истекали.        Благо, Николай не подвёл и не задержался. Более того, пришёл к стойке с Валентином. Но не это выбивало из колеи. Что тогда? Выражение лица Валентина было необычным — он словно нашёл нечто очень забавное, как если бы скучающему человеку дали наконец развлечение. И, честно признаться, с позиции зрителя Лёша так и не понял, кто являлся для него большим развлечением: Николай, Андрей или… они оба.        Степнов, правда, старался не отвлекаться, ко всему прочему, новоиспечённую троицу обслуживал другой бармен, что в теории должно было всё упрощать. Но даже готовя заказы, Лёша нет-нет да посматривал в их сторону, как если бы ожидал какой-то катастрофы и отчаянно надеялся первым заметить её предвестие, чтобы всё предотвратить, но катастрофы всё не случалось. Возможно, Михаил справился бы со всем гораздо лучше…        Николай, к слову, вскоре ушёл, оставляя Андрея с Валентином. Степнов как раз в этот момент отдал рокс с виски со льдом очередному клиенту. И воспользовался возможностью сместиться чуть вправо, ближе к ним, чтобы услышать их разговор. Ну, а что? До чёртиков любопытно же!              — Но… надо же о чём-то говорить… — несмотря на свой строгий и скучный костюм, Андрей выглядел растерянным и звучал так же.              — Даже не знаю… — Валентин тянет свой ответ с интригующей ленцой. — Слышал, англичане любят говорить о погоде.              — Сегодня весь день снег, — слова Андрея заставляют глаза Лёши, готовящего бокал для нового коктейля, удивлённо распахнуться, ведь такого он не ожидал даже после длительного общения с Александром.              — Есть такое, — а вот Валентин удивлённым не выглядел, словно этого и ждал. — Как по мне, перед Новым годом это даже неплохо. Прибавляет праздничного настроения. А это надо ценить, разве нет? Ведь… праздник потому и праздник, что приходит и уходит, вспыхивает, разливается огнями и угасает. Иначе он никакой не праздник, а более или менее приятная обыденность. Нескончаемый праздник печален, как на картинах Ватто, — проговорил так, словно цитировал кого-то. — Юрий Нагибин. Берендеев лес, — похоже, и правда цитировал.        Степнов Нагибина знать не знал. Но Валентин умел говорить так, что даже если бы он вдруг стал зачитывать Евангелие, пробрало бы всё равно. Слова были обращены Андрею, но задели Лёшу, причём ощутимо — второй раз за вечер едва не выпустил из рук шейкер.        Развязка вышла неожиданной…              — Насколько вежливо будет, если я скажу, что у меня встал от того, как ты цитировал этого Нагибина или как там его?        Валентин на это только рассмеялся. Но его смех не был едким и резким, нет. Скорее уж мягким, открытым, чуть тепловатым.              — Оставлять тебя со стояком от одного упоминания Юрия Нагибина будет слишком жестоко, я полагаю, — заговорил Валентин, когда отсмеялся.        А после прошептал Андрею что-то на ухо. К сожалению, Степнов не имел ни малейшего представления, что это могло быть — просто не услышал. Однако, что бы он там ему ни сказал, ушли они вместе, точнее, Валентин просто увёл его, не давая упасть и подсказывая правильное направление.        Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, куда именно тот его повёл— в одну из подвальных комнат, предназначенных для таких дел — и для чего.        Лёше оставалось лишь гадать, как легко у Валентина всё получается…              

— спустя несколько дней —

                    «Праздник к нам приходит» — именно так поётся в знаменитой песенке. И в день непосредственного праздника это было как никогда актуально. Вот только праздничное настроение у Лёши так и не появилось: обычный рабочий день, даже более загруженный, чем обычно. И, честно говоря, он сомневался, что это самое настроение появится хотя бы под бой курантов, хотя до них ещё было далеко: в клуб сказали прийти сегодня раньше обычного, а именно в четыре часа дня, чтобы подготовиться.        На календаре было 31-ое декабря. К этому дню Степнов уже даже забрал из мастерской зажигалку, которую намеревался подарить Сергею Николаевичу. И эта зажигалка, как, собственно, и другие подарки, была сегодня при нём — оставалось лишь подарить. Так что, несмотря на отсутствие праздничного настроения, Степнов был в высшей степени подготовлен.        Как ни странно, когда Лёша оказался в клубе, легче всего отыскать было Валентина — тот сидел за барной стойкой, потягивая что-то из бокала.        Подарок Валентину? Так-то он и Михаилу кое-что приготовил. Глупо? Скорее всего, да. Люди обычно не дарят тем, с кем не общаются хоть сколько-нибудь благожелательно. То есть, по всем канонам он мог бы подарить подарок тому же Игорю Юрьевичу, но никак не Валентину с Михаилом, которых, казалось, само его существование раздражает. И в ответ они ничего не подарят. Впрочем, всё затевалось не ради ответного подарка. По правде говоря, Степнову будет вполне нормально, если на этот Новый год он не получит ни одного подарка. Для них же всё подготовил, потому что хотел — своего рода блажь. Тем более, сами подарки не такие уж дорогие, больше как сувениры, эдакие «незначительные пустячки».        И… Когда до Валентина осталась пара шагов, Лёша поймал себя на том, что нервничает.        Вроде всё решил. Глупо и бессмысленно дарить ему подарок, как для большинства людей, но он этого хотел… хотел, так ведь? Вот только опыта в непосредственном процессе «дарения» у Степнова не так уж и много. А тут ещё у человека характер не сахар, да и отношения с ним не лучшие. Вдруг он Лёше этот подарок прямо в лицо бросит, ведь принимать его не обязан? Такой вариант, к сожалению, имел все шансы на существование.        Оставалась всего какая-то пара шагов.        Ладони вспотели.              — Валентин… — собственный голос звучал неуверенно.              — Мне ничего не нужно, — оборвал его на начале. — Мне уже сделали мой заказ, — и постучал по бокалу, даже не оторвавшись от телефона, в котором сидел, чтобы хотя бы мельком взглянуть на подошедшего.        Обидно. Чертовски обидно.        Руки сами собой сжались в кулаки.        Словно единственное, зачем Лёша мог подойти — это принять заказ. С одной стороны, он бармен, и подобное является одной из основных обязанностей. Вот только смена ещё не началась. И сейчас Степнов не считал себя барменом со строго лимитированным списком функций, он был человеком, человеком, который не заказ принять пришёл, а подарить подарок.              — Эй, ты чего так надулся? — Валентин склонил голову набок, смотря на Лёшу с искренним недоумением. — Расстроился, что не ты его сделал? Профессиональная ревность взыграла? — продолжал он. — Ну, хочешь, ещё закажу, чтобы полегчало?        Стало ещё обиднее.        И в этом чувствовалась неправильность. Странно чувствовать обиду, даря подарок. Ещё страннее только дарить подарок, чувствуя эту самую обиду.        Нужные слова всё не находились. Вроде Лёша понимал, что можно ограничиться дежурными пожеланиями: «счастья», «любви», «успеха», «здоровья». Но именно их дежурность и банальность не позволяла ему произнести нечто подобное. От подобных пожеланий несло детскими школьными утренниками, когда с прямой спиной, будто проглотил какой-нибудь штырь, подходишь к учителю, вытягиваешь деревянные руки с подарком в праздничном пакете и говоришь про здоровье, успех и счастье… отрепетировано, безжизненно, с растянутыми в улыбке губами. Валентин уж точно не походил на учителя, не перепутаешь даже спьяну, но сравнение все равно выходило каким-то болезненно точным. И ему не хотелось, чтобы сейчас было так же, как на детских утренниках. Хотя бы потому, что на Валентине не было дремучей шали, от него не несло за километр нафталином и полиролью для мебели. Нет, на нём были кожаные брюки. От него пахло сочным созревшим виноградом — словно если съесть такой, обязательно захмелеешь. Такой не впишется ни в один детский утренник.        В итоге Лёша не выдерживает. Он буквально впихивает Валентину свой подарок, точнее, кладёт его ему на колени, почти сразу одергивая руку, как если бы без разрешения зашёл на чужую территорию. И никаких пожеланий. Просто тихое и трусливое «с наступающим», такое же трусливое, как и последующий побег. А на щеках памятью остаётся нервно стыдливый румянец, неровными пятнами разукрасивший кожу.        По правде говоря, даже не следил, куда бежал. Вроде как даже налетел на кого-то, бросил спешное и обезличенное «извините». И в итоге оказался снаружи, в курилке у служебного выхода без куртки, шапки и даже сигарет — те остались в кармане куртки, с собой была лишь сумка, загруженная больше подарками, чем чем-то реально необходимым. После такого спринта возвращаться обратно даже стыдно.        Лёша обнял себя руками, потирая предплечья: что ни говори, а последний день декабря выдался до чёртиков морозным и холодным. Находиться на улице сейчас, да ещё и без куртки — такая идея изначально попахивала сумасшествием.        Однако не успел Степнов толком взвесить, стоит ли ему зайти обратно или, может, ещё немного здесь постоять: в пользу первого играл холод и снег, в пользу второго — нежелание сталкиваться с Валентином прямо сейчас. Однако то, что он бы выбрал так и осталось неизвестно. Так как именно в этот момент открылась дверь, до слуха донёсся натужный скрип растягиваемого доводчика — он слышит, но не видит вошедшего, стоя спиной к двери, боясь обернуться.              — Я оскорблён в лучших чувствах.        Голос Александра не узнать невозможно. Плечи Лёши, сведенные напряжением, расслабляются, сам он облегченно выдыхает с одной единственной мыслью: «Это не Валентин.».        И вроде бояться Валентина глупо. Степнов, тем более, не из пугливых. Хотя это и не было страхом в том буквально смысле. Однако видеть его сейчас не хотел, не после своего позорного вручения подарка — даже на детских школьных утренниках все проходило как-то лучше, по крайней мере, чисто в сравнении.        Лёша оборачивается.        Вопреки условию на ближайшие дни о новогодних элементах в одежде, у Александра не было ничего такого: ни шапочки, ни какой захудалой брошки в форме ёлочки или галстука с характерным несерьёзным рисунком. Но при этом он все равно умудрялся выглядеть празднично — как у него это получалось, оставалось загадкой. И вроде на нем самый обычный приталенный костюм: темно-изумрудный пиджак, неожиданно застёгнутый на две пуговицы где-то в районе солнечного сплетения, приталенные около классические брюки в тон и глубокого винного цвета рубашка, три верхние пуговицы которой расстёгнуты и открывают вид на режуще острые грани ключиц, ремень с бляшкой, украшения, которые никуда не делись, остроносые ботинки… ничего новогоднего, но почему-то все равно создавалось ощущение праздничности. Может, все дело в застегнутом пиджаке? В засосах, что все ещё оставались заметными на коже? Или… в сочетании цветов?              — …даже не поздоровался! — оказывается, Александр все это время говорил, а Степнов все прослушал, переспрашивать же было как-то неловко. — Нёсся через клуб так, словно за тобой черти с фонарями гнались, — продолжает он. — Выкладывай, что уже успел натворить. Давай-давай.        И…        Что более шокирует, протягивает Лёше куртку, которую тот оставил в раздевалке, даже не вспомнив о ней во время своего трусливого побега.        Лёша на это лишь пристыжено шмыгает носом, но куртку берёт. И почти тут же натягивает ее на себя, даже застегивает на молнию, чтобы поскорее замкнуть тепло вокруг себя, а то зубы уже начинают несмело настукивать неизвестный ритм.              — И ничего я не натворил, — бурчит себе под нос Степнов.              — Ты бы хоть попытался в глаза смотреть. Для убедительности, — не стоило и надеяться, что Александр поверит. — Ещё попытка.              — Но я, правда, ничего сделал! — в какой-то внутренней горячке воскликнул Лёша. — Просто подарил подарок… — это уже тише, а слова пропитаны каким-то непонятным стыдом, словно он и правда совершил что-то сомнительное, хотя и не жалел о том, что сделал, скорее, его не устраивало, как все в итоге произошло.        Александр на это только хлопнул глазами. Казалось, тот был готов услышать все, что угодно: начиная с того, что Лёша опять что-то разбил, заканчивая тем, что он устроил случайно пожар — причём, последнее уже было, хотя пожаром полноценным это было не назвать, так… небольшое возгорание, которое потушили довольно быстро. Но Александр, видимо, никак не ожидал, что вся проблема заключалась в каком-то там подарке.        Так Лёше и пришлось удариться в объяснения, что, мол, сам подарок не причём, что просто хотел поздравить Валентина с праздником, не нашёл подходящих слов, ещё и мандраж откуда-то взялся, что в итоге положил ему подарок на колени и сбежал, хотя под конец истории Степнову начало казаться, что он просто бросил в Валентина подарком и дал деру. Честно? Больше походило на внезапное и какое-то дурацкое нападение, чем на поздравление. Наверное, именно поэтому Александр смеётся уже где-то минуту. Лёша бы тоже смеялся, если бы не был главным героем изложенной истории, но ему хотелось лишь с досадой пнуть кирпичную кладку рядом со входом в клуб, что, собственно, и сделал.              — Расслабься, — проговорил Александр, когда, наконец, отсмеялся. — Он не кусается.              — Да знаю я…        Лёша достал из кармана пачку сигареты — благо, руки не дрожали, хотя ладони ещё были потными. Достал сигарету, закуривая её с третьей попытки — на две первые зажигалка расщедрилась лишь на тусклые и совершенно бесполезные искорки.        Первая затяжка — быстрая, глубокая, нервная. Но именно после неё стянутые внутренним напряжением плечи немного расслабляются.              — Просто все как-то по-дурацки вышло. Не так себе все представлял, — по-болезненному откровенно признаётся Степнов.              — А так чаще всего и случается, — Александр закуривает следом, его сигареты, точнее, их запах четко, как у тех, что сейчас купил Сергей Николаевич — даже странно, ведь эту марку в России не достать. — Лучше расскажи, что подарил. Надеюсь, не что-то с виноградом хоть?              — Что? Почему не с виноградом? Он же… — даже следующую затяжку сделать забыл. — Брелок. Обычный брелок, — как-то торопливо. — Ну, как обычный… серебряный, в форме виноградной грозди… Я подумал, ему понравится. От него же за километр виноградом… ну, это… ты понял.              — Как тебе сказать… — Александр выдохнул сизый дым прямо в небо. — Его раздражают многие вещи. Но виноград он не выносит ни в каком виде…              — Но как…              — У каждого свои тараканы, так ведь? — пожал плечами. — Я глубоко никогда не копал. А он не из тех, кто готов знакомить своих тараканов с чужими.              — Чё-ё-ёрт… — простонал Лёша. — Ну, почему, а? Откуда вот я мог это знать?              — А ты и не мог, — просто сказал Александр. — Забудь. Он его приспособит куда-нибудь. Главное, ты хотел подарить, ты подарил. Не надо усложнять и брать на себя лишнюю ответственность, — стряхнул лишний пепел с сигареты. — Ты вообще стал каким-то чувствительность. Нет, эмоции из тебя и раньше били, конечно, как из танцующего фонтана где-нибудь в Грузии, но сейчас чувствительный, — посмотрел на Степнова. — Неужели настолько предпраздничная суета доконала?              — Не знаю… наверное…        Лёша и сам это заметил. Не сразу, конечно. Поначалу, игнорировал. Потом отрицал. А сейчас ни то, ни другое не получалось — слишком заметно даже для него. Степнов буквально ощущал себя обнаженным нервом, когда даже лёгкий ветерок ощущался слишком остро. Нет, речь не о том, что на холоде дрожал сильнее обычного или что-то в этом духе. В чем тогда дело? Раньше он бы не выбежал из клуба после произошедшего с подарком — к пустякам относился как-то проще несмотря на то, что по своей натуре вспыльчивый, слишком упрямый. Сейчас же все будто бы по-другому. И ведь Лёша даже не понял, как все началось. Если подобрать ассоциацию… с него будто постепенно срывалась одежда, призванная защищать от холода, от внешних раздражителей: куртка, пиджак, рубашка и далее по списку — звучало по-дурацки, но общий смысл передавало. Может, и впрямь все из-за предпраздничной суеты?..        Лёша вздрагивает, ощутив прикосновение к ноге, где-то рядом с голенью. Опускает взгляд, натыкаясь на рыжий облезлый комок шерсти — всего лишь кот, решивший потереться об него, привлекая к себе внимание и абсолютно бесстыже оставляя рыжие волоски на чёрных брюках.              Этого кота Степнов знал, даже пару раз подкармливал его. Хотя обычно за тем присматривал Миша. Ну, как… «присматривал»… По ветеринарам, конечно, не водил — насколько Лёша слышал, Павлов был крайне бережлив и экономичен, чтобы водить уличного кота по врачам, его заботы хватало ровным счётом на то, чтобы вынести этой рыжей приблуде воды и еды либо в перерыве, либо в конце смены. Впрочем, коту, похоже, большего и не требовалось: вполне себя комфортно чувствовал и без ветеринаров, а со своими блошками давно подружился.        Иной раз хотелось быть таким котом. Тогда, по крайней мере, не пришлось бы думать о Валентине или о таких высоких материях, как собственная чувствительность.              — Вообще… у меня и для тебя подарок есть, — сказал Лёша, решив не упускать возможность подарить его наедине здесь, а не на глазах у всех где-нибудь в клубе.              — Мне? — его брови взлетели, глаза распахнулись, а лицо приобрело около детское выражение искренней радости.        Степнов даже замер.        Именно в этот момент, пожалуй, его и настигло понимание того, почему Игорь Юрьевич временами называл Александра то «котёнком», то «малышом». Раньше эти обращения никак не увязывались с Кавериным, на которого, казалось, было необходимо налепить предупреждающий стикер «21+», а перед общением с ним, включая даже простой обмен приветствиями, нужно в обязательном порядке предъявлять паспорт или справку о полном психическом здоровье, чтобы знать, что психика крепка, что выдержит. Но сейчас… сейчас «котёнок» и «малыш» подходили как нельзя лучше, нежели «Александр Валерьевич», то самое «ВалерЫч» или — не дай бог! — «Шура», со своими производными, похожими на собачьи клички.        Рыжий кот к этому времени перестал тереться о Степнова, помечая его своей шерстью. Но вместо того, чтобы просто уйти, лёг прямо на плитку у его ног и стал усердно вылизываться, совершенно не стесняясь присутствия свидетелей.        Лёша зарылся в свою сумку и копался там, пока не отрыл бордовую коробку с чёрной лентой. Именно её он и протянул Александру, держа тлеющую сигарету в свободной руке.              — Поздравляю с наступающим Новым годом. Желаю, чтобы в новом году тебе не попался кто-то вроде меня, кому придётся звонить в секс по телефону, а потом вытаскивать из ментовки, — слова легли на язык сами, никаких мук с подбором, да что там… Степнов даже улыбался, пока проговаривал это поздравление, сочинённое буквально на ходу.              — Только посмотрите на него, — усмехнулся Каверин. — Сказал бы сразу, чтобы хочешь остаться для меня единственным и неповторимым.              — А как же иначе, — хмыкнул Степнов, которого постепенно покидала внутренняя нервозность.        Убирать коробку или просто неприкаянно держать ту в руке, Александр не стал. Сразу подцепил пальцами язычок черной ленты и потянул, распуская бант, в глаза при этом у него было искренне нетерпение, разбавленное предвкушением — похоже, подарки он любил.        А буквально через пару мгновений перед ним предстала небольшая фляжка. Не серебряная, а из хорошей нержавеющей стали, которую по больше части закрывала настоящая чёрная кожа на манер чехла. На дне даже была гравировка: ничего особенного, чисто инициалы — «КАВ» — красивой прописью.              — Спасибо, — с улыбкой проговорил он.        Чуть горьковатый на вдохе мужской одеколон окружает коконом. А еще… еще был сандал — аромат теплого дерева, с едва уловимым оттенком мускуса, бархатистый, сухой, сладкий, виртуозно смешанный с чем-то терпким, алкогольным.        Лёша теряется. Ему требуется время осознать, что его просто обняли. Прикосновение чужой ладони к спине где-то между лопаток — слишком отчётливо, даже несмотря на преграду из толстой куртки. Только в этот раз Степнов не задерживал дыхание, будто боясь, что его запах проникнет в него на вдохе.        Отстранился Александр, к слову, довольно быстро. Степнов сразу после сделал глубокую затяжку, с шумом выдыхая.              — У меня для тебя, кстати, тоже кое-что есть, — усмехнулся с каким-то непонятным подтекстом Каверин. — Но мой подарок тебе передаст Сергей Николаевич, — подмигнул. — Так что придётся подождать. Справишься?              

***

                    За окном чёрного мерседеса, уносящегося все дальше от центра, мелькала разноцветными огнями предновогодняя Москва. Отблески огней отражались в запотевшем стекле, расплываясь кляксами. Дворники время от времени убирали лишний снег с лобового. Внутри было тепло и уютно — уличный мороз остался где-то там снаружи. Пахло чистотой и натуральной кожей, как если бы машина только-только выехала из автосалона, но это не так. Тихим фоном играло радио: диджей преувеличено радостно зачитывал SMS-поздравления от неизвестных — безликий хоровод имен тонул в потоке «дорогих жен», «любимых мужей», «друзей» и «подруг». Степнов подумал, что так уже давно никто не делает, но… нет, вот же оно.        Лёша расслабленно откинулся на мягком кожаном сиденье, практически утонув в нем. Голова набок, взгляд прикован к убегающему за окном городу, словно кто-то включил перемотку. За рулем, как всегда невозмутимый, сидел Сергей Николаевич. Он уверенно вел машину, филигранно обходя пробки и легко лавируя между рядами. Куда они едут, Степнов не знал, лишь по отдаляющейся Москве понимал — явно за город. Еще в клубе Лёша робко спросил «куда», но в ответ получил лишь красноречивое молчание. И это молчание оказалось настолько выразительным, что он больше не решился ни о чем спрашивать.        Но как, черт возьми, Лёша вообще оказался в этой машине, когда должен был быть на смене?..              

«Снаружи они простояли недолго. Обсудили какие-то малозначимые пустяки, которые и в памяти даже не задержались. Ещё Лёша отдал Александру свой подарок для Миши, чтобы тот ему передал: хотя бы не будет неловкой ситуации, как с Валентином, да и Степнов пока не знал, когда они пересекутся на смене, так что это было ещё и удобно. Каверин отказываться не стал — одной заботой меньше. И вот после как раз собрались вернуться, как вдруг…

      

…дверь открылась. На пороге появился Сергей Николаевич в темно-сером пальто, в дорогих ботинках, явно не предназначенных для ходьбы по грязно-снежному уличному месиву.

      

— Ну, я пойду, — тут же Александр. — Удачно отпраздновать, — бросил напоследок с какой-то особой подтекстной загадочностью.

      

И… был таков.

      

Сергей Николаевич даже не взглянул на Каверина, просто отступил чуть в сторону, позволяя тому уйти. А потом прошёл чуть вперёд, прямо в уличный холод, позволяя двери за своей спиной медленно и с какой-то фатальной неотвратимостью закрыться.

      

— Сергей Николаевич, я… Я только покурить вышел. Буквально две затяжки, честно, — спешно и сбивчиво затараторил Лёша. — Как раз собирался вернуться и…

      

Нет, его никто не обрывал на полуслове, не перебивал. Лёша замолчал сам: пока смотрел на Сергея Николаевича, его голос сам становился все тише-тише, съёживался, таял, пока совсем не смолк, ещё пару секунд после губы двигались безмолвно, пока не замерли. Степнов так и не договорил свой оправдательный монолог. Не смог. Находясь под этим взглядом, как-то на голых инстинктах понял, что сейчас… прямо сейчас лучше замолчать.

      

— Закончил?

      

— Да, — кивнул. — Простите…

      

— Это все, что у тебя с собой или ещё что-то осталось? — Сергей Николаевич обвёл его взглядом.

      

— Ещё шапка. Она в раздевалке, я могу схо…

      

— Ни к чему, — оборвал его мужчина. — Пойдём. Надо ехать.

      

— Но как же… а смена… я ведь…

      

— У тебя сегодня первый день отпуска, — причём, сказал это Сергей Николаевич так, что отпало всякое желание возражать и переспрашивать. — Иди за мной. Выезжать надо сейчас, если хотим успеть к бою курантов.

      

— Мы куда-то едем? — не удержался от вопроса. — А… куда? — вопрос прозвучал осторожно.

      

Но ответа не было. Сергей Николаевич просто ушёл в зал. И Лёше оставалось лишь следовать за ним.»

              Собственно, так Лёша и оказался в машине Сергея Николаевича, недоумевая, почему вдруг тот его сорвал с последней в этом году смены, куда и зачем они едут. Ведь это было действительно странно. Почему? Просто Сергей Николаевич из того типа людей, что помешаны на своей работе, из-за чего подчас могло показаться, что ею они живут — для конкретного мужчины это было не совсем верно. Но к работе он и впрямь относился серьезно. Для него в ней не существовало ни мелочей, ни пустяков — наверное, именно по этой причине временами Сергей Николаевич замещал Игоря Юрьевича. На месте Игоря Юрьевича Лёша бы тоже доверился лишь ему, заранее зная, что он со всем справится, ведь в его присутствии даже оборудование никогда не ломалось, будто боясь облажаться и не оправдать ожиданий — хотя, казалось бы, какие страхи могли бы у всех этих прожекторов, колонок и прочих? Да, Степнова смутила не сама поездка – до этого им вместе ездить не приходилось, – а то, что Сергей Николаевич снял его со смены, наплевал на графики и расписания, воспользовавшись своим служебным положением.        А машина тем временем выехала за черту города. Не заметить это было сложно: шумные улицы с яркими огоньками, постепенно таявшими вдали, сменились заснеженной ночной лесополосой, освещенной лишь редкими фонарями вдоль трассы. Нет, пресловутые огоньки и вывески ещё встречались, когда проезжали мимо тех же придорожных забегаловок и бензоколонок, но были редки, особенно в сравнении со столичной предпраздничностью.        Лёша искоса поглядывал на Сергея Николаевича, пытаясь угадать хоть что-то по его лицу, но тот был непроницаем, сосредоточенно смотрел на дорогу и молчал. В салоне, убаюкивающе тихо, лилось рождественское радио, изрыгая бесконечную череду приторных песенок, сменивших болтовню ведущего и чужие поздравления. В какой-то момент Степнову почудилось, что он угодил в дешевый триллер, где его вот-вот вывезут в глушь и… Чушь, конечно. Просто разыгралось воображение, а рождественские мотивчики, вместо того чтобы успокоить, только нагнетали тревогу.        Машина продолжала свой путь, углубляясь в зимнюю ночь. Лёша смотрел в окно, пытаясь разглядеть хоть что-то в мелькающих мимо деревьях, но видел лишь беспросветную темноту, и снег, снег, снег… Ему оставалось только ждать, хотя внутри все звенело от напряжения и волнения.              — Ты бледный, — голос Сергея Николаевича зазвучал настолько неожиданно под нарочито весёлую «Jingle Bells», что Лёша подпрыгнул на сидении, как если бы его настиг скример. — Хорошо себя чувствуешь?              — Д-да… — ответил, когда колотящееся сердце немного успокоилось. — Да. Все хорошо.        Возможно, Лёша сказал бы ещё что-то, чтобы перекрыть неловкость. Не говорить же, что ему вдруг показалось, что он в ужастике, и Сергей Николаевич едет с ним из города, чтобы поскорее от него избавиться? Глупости. Разыгравшаяся фантазия. Он уже не ребёнок, чтобы придумывать себе разного рода ерунду и верить в неё. Поэтому и хотел сказать что-то про магнитные бури или ещё что — тоже глупо, но не настолько.        Но…        Не успел. В тот момент, когда собирался, его лба коснулась приятно прохладная ладонь. Продержалась так секунд двадцать, во время которых Сергей Николаевич ни на миг не отвлёкся от дороги, и исчезла с кожи, оставляя после себя фантомное ощущение, будто ладонь все ещё на лбу.        Для кого-то подобное прикосновение было пустяком. Но не для Лёши. Та же тётка ни разу в жизни не пыталась измерить ему температуру не то, что ладонью, даже градусником. Лишь повторяла, что он создаёт ей проблемы, когда мальчик все же заболевал. Степнова раньше так не касались, оттого прикосновение ладони Сергея Николаевича ко лбу казалось особенным и проникало будто бы глубже, чем просто ощущалось кожей.        Где-то внутри от этого стало щекотно. Не то «щекотно», когда хочется отстраниться и прекратить. Приятно. Настолько приятно, что где-то там глубоко все как-то сладко и с надрывом поджималось.              — Вы… — гулко сглотнул.              — Температуры нет, — вынес вердикт Сергей Николаевич подобно врачу.              — Но я не заболел, — возразил Степнов.              — С тем, как часто ты вылетаешь на улицу без куртки, запросто мог бы.              — Знаю. Но сегодня и правда случайно вышло, — поскрёб ногтем ремень безопасности, которым был пристёгнут. — Я говорил вам о подарке Валентину. Сегодня вот его дарил и немного перенервничал.              — Постарайся с ним не портить отношения, — сказал на это Сергей Николаевич. — Он на особом счету у Игоря Юрьевича.        Лёша и так это знал. Ну, точнее, ему было известно, что Валентин из «элитных мальчиков» и стоит, как «крыло самолёта». Но почему-то прямо сейчас казалось, что Сергей Николаевич имел в виду не только лишь это.        Первое предположение? Они с Игорем Юрьевичем… ну, того? Подобное было бы логично. Однако Степнов это предположение сразу отмёл. Нет, Валентин очень красив. Не будет преувеличением сказать, что тот один из самых красивых людей, которых Лёша видел за свою пока довольно-таки короткую жизнь, если не считать актёров в фильмах и моделей с глянцевых обложек журналов. Однако даже так… в один ряд с Александром ему не встать. По Каверину точно видно, что для Игоря Юрьевича он был особенным — каким ещё ему быть? Был бы особенным даже без Игоря Юрьевича в уравнении: иногда такими просто рождаются. Поэтому… с чего бы Игорю Юрьевичу делать всякое с Валентином, когда у него есть Александр? Нет, там явно что-то другое.        И только Степнов попробовал хоть немного расспросить Сергея Николаевича, как…              — Не думай об этом много, — сказал так, словно угадал намерение Лёши, и его слова прозвучали, как: «Я сказал то, что тебе нужно знать. Остальное тебя не касается.». — Скоро уже подъедем.              

***

                    «Праздник к нам приходит» — именно так поётся в знаменитой песенке. Хотя именно эта песня перед непосредственно Новым Годом нигде не играет. Те же торговые центры, к примеру, предпочитают фоновым сопровождением ставить что-то иностранное, рождественское и не только, но так даже лучше. Лёше нравилась больше именно зарубежная музыка — все же вырос на фильме «Один дома»: помнится, Степнов всегда залипал на ёлки в этом фильме, на то, как украшались дома и все в таком духе, и в тайне в детстве мечтал о чём-то точно таком же, но не сложилось, что, в общем-то, неудивительно, тётка не была щедра на подарки и, тем более, никогда не украшала квартиру, только место работы и то… дёшево и сердито, совсем не сравнимо с тем, что Степнов видел в зарубежных фильмах про Новый год и Рождество.        Так что, наверное, ничего удивительного в том, что у Лёши совершенно не было никакого праздничного настроения — оно вытравливалось тёткой с детства. Торговые центры, улицы, площади, даже клуб — все было украшено и буквально пульсировало, дышало праздничным настроением, всей этой елочной кутерьмой и огоньковым хаосом, замотанным в мишуру и гирлянды. Вот только настроения у Лёши, ощущавшего себя вне праздника, от это не прибавлялось: все казалось общим, каким-то дежурно обязательным и совсем не его личным. Новогодние песни стояли уже поперёк горла. Предновогодняя Москва со всеми своими слепящими огнями и разодетыми ёлками под аккомпанемент музыки, которой надрывались колонки в каждом торговом центре, была какая-то не праздничная… по крайней для самого Лёши.        И ему как-то не думалось, что все изменится… с чего бы вдруг?        Но обо всём по порядку…        Машина остановилась — Сергей Николаевич включил аварийку. Лёша тут же с любопытством приник к окну, но снаружи их окружала темнота, которая так никуда и не делась. Видимо, с машиной что-то и правда было не так.        Степнов обернулся к мужчине.              — Что-то слу…              — Надень это, — перебил его Сергей Николаевич, протягивая чёрную плотную ленту.        Лёше не пришлось объяснять, для чего она — уже надевал похожую.        И… Честно? Когда прозвучало «надень это», Степнов инстинктивно напрягся внутри. А кто бы нет на его месте? Они были далеко от города, в лестной глуши, других машин поблизости видно не было. Лёша даже затруднялся сказать, где они находились. Казалось бы, можно было воспользоваться навигатором в телефоне, но сам телефон Сергей Николаевич у него забрал ещё тогда, когда парень только в машину садился. Ощущение того, что он что-то такое уже точно видел в ужастиках и не раз, стало только острее. Фантазия издевательски нашептывала, что вот сейчас все и случится. Абсурд.        Однако в голове почему-то не было и мысли об отказе.        Лёша взял протянутую ленту. И повязал на глаза так, чтобы полностью отсечь от себя ту действительность, что была перед глазами.        Страшно? Степнов бы и хотел сказать, что нет. Но… страшно. Вот только, несмотря на страх, сомнений не было. Сергей Николаевич вывез его в лес, чтобы убить? Бред. Кожа ещё помнила прикосновение ко лбу и не только его. Он не мог причинить вред. Страхи беспочвенны и бессмысленны.        Машина продолжила движение. И остановилась только где-то через минут десять или дольше — Лёша не мог знать точно, запутался в секундах, а визуальные ориентиры были недоступны. Оставалось ориентироваться лишь на слух.        Вот Сергей Николаевич выключает радио, глушит мотор. Что-то берёт из бардачка, мягко захлопывая его после. Открывает свою дверь, выходит — снег приятно скрипит под его ногами. Хлопок двери. Через несколько секунд — Лёша успевает досчитать до пятнадцати про себя — дверь открывается, но уже с его стороны. Степнов чувствует прикосновение к собственной ладони, как новый ориентир, и хватается за него, словно утопающий за соломинку. Сергей Николаевич помогает ему выйти из машины. Несколько шагов вперёд, не размыкая рук.              — Осторожно, тут ступеньки, — звучит предупреждение. — Три.        Лёша испытывает неосознанное облегчение. А что? Куда бы они ни шли, но точно не в лес — ступеньки туда обычно не ведут.        Несчастные три невысокие ступеньки преодолены — Лёша даже ни разу не споткнулся, но это больше заслуга Сергея Николаевича, чем его собственная. После трёх ступенек остаётся лишь считать шаги, чтобы отвлечь себя от глупых предположений и догадок. И Степнов считает — конечно же, не вслух. Насчитывает где-то шагов пятьдесят шесть. Разумеется, их больше, если добавить ещё и те, что до ступенек, но тогда он не считал, поэтому точное количество остаётся загадкой.        Именно через пятьдесят шесть шагов они останавливаются. Остановка внезапная, из-за чего Лёша пошатывается, но Сергей Николаевич не даёт ему потерять равновесие и упасть.        А потом рука мужчины скользит в волосы парнишки. И Лёша, сам не отдавая себе отчёт толком, поддаётся прикосновению, запрокидывает голову, чтобы плотнее, отчётливее чувствовать тяжесть ладони на собственном затылке, как пальцы перебирали его волосы, даже прикрывает глаза под повязкой от этого ощущения.        Когда такие прикосновения стали необходимостью?..        Пальцы Сергея Николаевича подцепляют узел ткани и сдёргивают с глаз повязку слишком неожиданно — Лёша только и успевает, что сделать судорожный вдох. Глаза отчего-то слепит, они слезятся, из-за чего приходится проморгаться, чтобы привыкнуть, вернуть чёткость, благо, он в линзах.        Именно когда чёткость, наконец, возвращается, Лёша застывает на месте, распахнув до невозможности свои глаза и, кажется, даже забывает, как дышать…        Заснеженный трёхэтажный дом, словно сошедший со страниц рождественской сказки, манит теплом и уютом в морозную зимнюю ночь. Фасад утопает в каскаде разноцветных огней, гирлянды обвивают перила крыльца и контуры крыши, создавая волшебное мерцание. Рождественский венок на двери. Сугробы искрятся под лунным светом, словно рассыпанные бриллианты, а на заснеженных елях, стоящих по обе стороны от парадной двери, переливаются яркие шары. А в воздухе витает запах свежей хвои и будто бы мандаринов. В окнах, украшенных забавными наклейками с изображением снеговиков и оленей, горит теплый, приглушенный свет, создавая атмосферу домашнего очага. Даже с такого расстояния Лёша видит в окне дома огромную, украшенную до макушки ёлку в центре в гостиной, а под ней — гору подарков в цветастых обёртках, перевязанными яркими лентами.        Это же как в кино!        Лёша не верит в то, что видит. Чувствует, как ком подступает к горлу. Он пытается дышать — как это делать, едва помнит.              — Это… но… как… — голос сиплый, а с языка срывается нечто бессвязное, словно дар речи покорежило потрясением от увиденного, что никак не хотело соотноситься с реальностью.              — Тебе нравится? — спросил Сергей Николаевич. — У меня, к сожалению, не часто получается выбраться за город, однако дачный участок есть. Слышал от Саши, что ты любишь фильм «Один Дома» и что мечтал встретить Новый Год так, как они там празднуют Рождество. Поэтому и решил, что мой участок как раз кстати. Пришлось немного выложиться, чтобы успеть. Но зато теперь мы можем отметить вместе этот праздник так, как тебе бы хотелось.        И вроде Сергей Николаевич говорил на понятном языке. Да и Лёша вроде не был склонен к галлюцинациям. Однако все равно тому, что видел, не верил, а то, что слышал, не понимал, как если бы мужчина вдруг заговорил на незнакомом марсианском. Как-то в голове не укладывалось, что такое можно сделать, тем более, для него, словно это противоречило привычной картине мира, его законам. И в подобном неверии, непонимании не было ничего удивительного, ведь, в конце концов, никто и никогда для него ничего такого не делал.        Честно? На этом огоньково-гирляндовом фоне даже мысли о том, что Сергей Николаевич вывез Лёшу, чтобы прикопать где-нибудь в лесу, виделись как-то правдоподобнее.              — Это… для меня?..              — Конечно.        Этот ответ даётся мужчине с поразительной легкостью, как если бы он сделал какой-то незначительный пустячок. Простое «конечно», а Лёшу едва держат ноги — он, в отличие Сергея Николаевича, понимает, что это никакой не пустячок, и близко нет.        Следующий порыв никак не связан с осознанностью — голые инстинкты и эмоции. Сдержаться не получается. Лёша поворачивается и просто впечатывается в Сергея Николаевича, обвивая его руками. Ещё полчаса назад он бы точно не решился на такую вольность. Сейчас же эмоций так много, что Степнову нечем дышать, голова идёт кругом. С губ срывается беспрестанное и лихорадочное «спасибо».        Лишь спустя несколько секунд он осознаёт, что сделал. И уже хотел было отстраниться, попутно принося извинения за свою порывистость и вот это вот все. Однако именно тогда, когда Лёша собирался это сделать, рука Сергея Николаевича опустилась ему на лопатки, поглаживая спину, задевая кончиками пальцев шею, от чего по коже рассыпались мурашки, а внутри прямо за костяной клеткой рёбер разливалось приятное тепло.        Именно поэтому в итоге Лёша так и не отстранился. А позволил себе прижаться ещё сильнее, уткнуться лицом в рубашку Сергея Николаевича, чувствуя, как в щеку врезался край пуговицы пиджака до отпечатка на коже.              

***

                    Лёша делает шаг вперед, словно боясь спугнуть волшебство — ступни утопают в мягком ворсистом ковре. Камин уютно потрескивает, отбрасывая теплые блики на стены. Неподалёку от него стоит огромная ёлка, сверкающая огнями, гирляндами, самым разными игрушками, а у её подножья — подарки в цветастых упаковках. На столе — имбирные пряники в виде человечков. Все продумано до мелочей.              — А это… — указал пальцем на подарки под ёлкой, коих было не так много, всего четыре, но для Лёши даже столько было уже чем-то заоблачным.              — Все тебе, — ответил Сергей Николаевич на вопрос, который у Степнова даже не сформировался до конца.              — Мне?.. — растеряно повторил, невольно переспрашивая.              — Да, — кивок. — Все, кроме моего.        Наверное, кто-то бы на месте расстроился, услышав такой ответ. Но не Лёша. Ему попросту было не с чего расстраиваться. Сергей Николаевич и так ему подарил целый праздник, хотя Степнов у него ничего такого не просил, ему и не нужно было.              

«И, кстати, уже решил, как Новый год отмечать будешь?»

              Теперь у Лёши был ответ на этот вопрос. А ведь он и правда ничего не планировал. Единственное, что смог сделать — подобрать и купить подарки с разрешения Сергея Николаевича. Праздничное настроение запаздывало и вряд ли вообще появится. Но, кажется, прямо сейчас Лёша был по-настоящему счастлив.              

***

                          «Праздник к нам приходит» — именно так поётся в знаменитой песенке. Хотя именно эта песня перед непосредственно Новым Годом нигде не играет. Те же торговые центры предпочитают фоновым сопровождением ставить что-то иностранное, рождественское и не только, но так даже лучше. Лёше нравилась больше именно зарубежная музыка — все же вырос на фильме «Один дома»: помнится, Степнову всегда нравились ёлки в этом фильме, как украшались дома и все в таком духе, и в тайне в детстве мечтал о чём-то точно таком же, но не сложилось, что, в общем-то, неудивительно, тётка не была щедра на подарки и, тем более, никогда не украшала квартиру, только место работы и то… дёшево и сердито, совсем не сравнимо с тем, что Степнов видел в зарубежных фильмах про Новый год и Рождество.        Так что, наверное, ничего удивительного в том, что изначально у Лёши совершенно не было никакого праздничного настроения — оно вытравливалось тёткой с детства. А когда его спрашивали про планы на праздники, отвечал что-то невнятное о том, что сам будет работать, да и планировать пока было некогда. «И почему только всем так важен этот праздник?..» — так Лёша думал.        Сергей Николаевич умудрился узнать о Степнове даже такую мелочь, как представление об идеальном «Новом Годе» и подарил ему настоящую сказку.        Теперь Лёша не мог сказать, что у него не было новогоднего настроения. Внутри словно все тихонько звенело, прямо как елочные игрушки, задетые случайным движением. Нос щекотали запахи: мандарины, хвоя, корица в глинтвейне… сам воздух будто бы был наполнен ожиданием чуда. Настроение поднялось само собой. Хотелось улыбаться — просто так, без причины. В голове звучали новогодние мелодии. Но самое главное — это ощущение приближающегося праздника, когда веришь в лучшее, когда надеешься на перемены к лучшему, когда хочется обнять весь мир… у Лёши все это было.        Бой курантов он встретил с Сергеем Николаевичем. Но не с шампанским, как это принято, а с глинтвейном — так даже лучше, особенней.        А потом началась распаковка подарков. Для кого-то подобное было чем-то будничным, но для Степнова целый ритуал: завороженно коробку, взвешивал на руке и только потом аккуратно, чтобы не порвать и не помять, развязывал ленту.        Первым был подарок от Александра. И, честно сказать, он был странноватым: десять музыкальных дисков тех исполнителей, что так нравились Лёше и брелок в виде уменьшенного хрустального шара для гаданий на серебряной цепочке с маленьким бриллиантиком. И если последний ещё можно было куда-то приспособить, то касательно дисков он недоумевал. В конце концов, у него имелся плеер, а вот магнитофона не было, использовать же тот, что у Сергея Николаевича… не всегда было удобно. Однако даже несмотря на недоумении, хоть как-то приглушить собственную улыбку не получалось. Ещё имелся подарок от Тима — два браслета с натуральными камнями: один с лазурит и квадратными бусинами из вулканической лавы, другой со змеевиком и бычьим глазом. Степнов тут же надел оба на левое запястье, поднимая на уровень глаз и рассматривая — ему очень нравилось. Следующий подарок был, как ни странно, от Марка. От него Лёша уж точно ничего не ожидал, а когда взял в руки, невольно напрягся, ожидая наткнуться на ёршик для унитаза или плевательницу, особенно если припомнить их разговор у торгового центра. Но… там не было ни того, ни другого, зато имелся серебряный портсигар с гравировкой: «…чтобы никогда не кончались». Последний подарок был от… Игоря Юрьевича. И там даже гадать не пришлось, ибо коробки не было, бутылка гранатового вина оказалась завёрнута подарочную упаковку. Вино Лёша не очень любил, но все равно радовался, как ребёнок. И ещё долго сидел под ёлкой, окружённый подарками, буквально впитывая в себя этот момент.        Неизвестно, сколько ещё Лёша так просидел в своих попытках растянуть этот момент, но к нему подошёл Сергей Николаевич, протягивая руку, чтобы помочь подняться. Растерянному Степнову не оставалось ничего другого, кроме как ухватиться за неё, поднять и последовать за мужчиной, который вёл его из дома.        А стоило оказаться на улице, как…        Небо над домом вспыхивает огнями. Первые залпы взрываются высоко в небе, рассыпаясь каскадами золотых искр. Они похожи на огромные хризантемы, распустившиеся на темном полотне ночи. За ними следуют красные и зеленые кометы, оставляющие за собой яркий след.        Звуки салюта оглушают, заставляя невольно вздрагивать при каждом залпе. Громкие хлопки, перекаты грома, тонкий свист, превращающийся в оглушительный взрыв.        Лёша множество раз до этого видел салют. Новогодний и вовсе сложно было пропустить. Но этот… этот был особенным. И дело не только в том, откуда Лёша его наблюдал, не только в том, что рядом, приобнимая за плечи, стоял Сергей Николаевич. В чем же тогда? Этот салют был… его… его личным.        В какой-то момент небо превращается в огромный калейдоскоп, где смешиваются все цвета радуги. Желтые звезды, синие пионы, фиолетовые лилии — словно художник-виртуоз рисует на небе кистью из огня.        Иногда салют складывается в причудливые фигуры: сердца, звезды, улыбающиеся лица. Кажется, будто кто-то посылал Степнову «привет» с самих небес, желая счастья и удачи в новом году.        Когда залпы становятся реже, и над домом повисает легкая дымка, остается послевкусие волшебства. Чувство, что ты стал свидетелем чего-то невероятного, прекрасного и незабываемого.        И именно в этот момент Сергей Николаевич что-то вкладывает ему в руку, заставляя обхватить пальцами, чувствуя холод металла.              — С Новым Годом, — негромкий приятный шепот прямо на ухо, от чего по коже от шеи и ниже рассыпаются мурашки.        Лёша застывает, а потом медленно опускает взгляд, натыкаясь на ключи с брелком сигнализации. Они явно от машины, но понятным это ничего не делает — разум выдаёт ошибку «404» на попытку объяснить происходящее для самого себя.        Тем временем начинают подниматься ворота гаража, что до этого были закрыты. А взгляд Степнова застывает на машине винного цвета, обвязанную лентой с большим бантом прямо на капоте — Nissan Juke, компактный кроссовер.              — Это…                    — Мой подарок тебе, — просто отвечает Сергей Николаевич. — Нравится?              — Я… — Лёша не знал, что сказать, и вроде стоило хотя бы поблагодарить, но это слишком дорогой подарок.        Теперь хотя бы становилось понятно, почему Сергей Николаевич отправился его на курсы вождения. Но даже тогда, когда он сделал это, Лёша не мог даже предложить, что ему подарят машину.              — Не нужно было… слишком дорого…              — Глупости, — припечатывает Сергей Николаевич. — Она, правда, записана на меня, так проще было сделать сюрприз. На днях оформим доверенность. Получишь права. И сможешь исколесить хоть всю Москву, — и снова, словно это все было каким пустяком.        Это как во сне, ей-богу!        Степнов не верил своим глазам. Вот она, стоит, вся такая блестящая, с бантом огромным на капоте. И ключ у него в руках. Первая мысль: «Да ну, быть не может!». Потом — бешеное сердцебиение, ладони потеют, а в голове только одно: «Моя?!».        Лёша подходит ближе, трогает ее, как будто боится, что та сейчас исчезнет. И тут уже окончательно понимает — это не сон.        И когда к нему со спины подходит Сергей Николаевич, Лёша даже не вздрагивает, совершенно упуская тот момент, когда оказывается на капоте. Он сам с готовностью обвивает шею мужчины руками, чувствуя, как губы Сергея Николаевича сминают его собственные.        Морозный воздух холодом покалывает кожу на руках. Но Лёше это даже нравится.              — Спасибо… — лихорадочно шепчет он прямо в поцелуй, цепляясь за пиджак мужчины, как утопающий за соломинку. — Спасибо… спасибо… — свой подарок он тоже подарит Сергею Николаевичу, обязательно подарит... но не сейчас, немного позже.        А внутри в это время разливается что-то теплое и яркое. Как будто солнышко в животе проснулось и решило пошалить. Это оно, то самое — концентрированное счастье. Не просто мимолетная радость, а такая глубина, которая заставляет глаза блестеть и улыбаться без причины. Это когда вдруг понимаешь, что все идет как надо. Когда смотришь в глаза любимого человека и понимаешь, что всё правильно, всё на своих местах. Когда, наконец, понимаешь, что нашёл своё место.        Когда с губ Лёши срывает первый стон, Сергей Николаевич подхватывает его, заставляя невольно обхватить себя ногами, скрестить их за спиной, оказываясь максимально близко, и несёт обратно в дом, так и не разрывая поцелуй, от которого уже болят губы. Но эта боль приятная — Сергей Николаевич был настоящим волшебником, способный даже боль обратить удовольствие.        Лёша и правда нашёл своё место. И был просто по-ненормальному счастлив.