Не май месяц

Светлое небо медленно, но верно затягивается тёмными, почти что чёрными грозовыми тучами, которые чем-то похожи на воду в пластиковом стаканчике, где моют кисти от красок. Только вот краски в палитре обычно разноцветные, а наш художник, покрасивший небо, видно, использует все оттенки серого и черного, какие только существуют в мире. Эти тучи тяжёлые, большие, внушают даже какое-то странное и неприятное чувство тревоги, что-то из рода липкого страха, будто предвещая беду. Чувство такое, словно вместе с ними неумолимо надвигается какая-то угроза. Леонтьев смотрит на эти огромные чёрные пятна без очков, конкретных очертаний не видит, только сам цвет. Смотрит долго, будто заворожённый, а отрывается только когда слышит громкий звук свистка, что разносится по спортивной площадке и привлекает всеобщее внимание. Кажется, весь класс невольно обернулся, это уже рефлекс. — Погода испортилась, видали? — преподаватель физкультуры, Павел Александрович, смотрит на свои наручные часы и, сверившись со временем, глубоко и очень оберечённо вздыхает. До конца урока осталось всего десять минут, поэтому возвращаться в школу и заканчивать занятие в спортзале уже нет смысла, — Отпущу вас пораньше. Чтоб все успели домой добраться, пока дождь не начался. Последний урок же у вас? — мужчина сам не рад, но приходится давать учащимся такую вот поблажку. Всё-таки погода действительно обещает быть скверной. Тучи надвигаются очень стремительно, и если хлынет дождь, то точно не слабенький. — Да, последний, — утвердительно кивает Гриша Иванин, складывает руки на груди и почему-то своим скользящим равнодушным взглядом зацепляется за Леонтьева. Саше от этого становится как-то не по себе. В его сторону вообще редко кто-то смотрит, особенно из спортсменов. А Гриша не просто смотрит, его глаза наполнены каким-то странным чувством, от чего у Саши по коже бегут мурашки. Нет ни одной причины, по которой на него можно так сострадальчески смотреть. И всё, чем юноша может себя успокоить: тот факт, что у Иванина глаза всегда такие, уставшие, чуть нахмуренные, брови сведены и их уголки чуть приподняты вверх. Это не сострадание, отнюдь. Но сердце от его взгляда всё-равно сжимается. Гриша понимает, что смотрит в упор, потому уводит свои глаза куда-то в сторону, снова кивает, повторяет те же слова, но как-то резко и нервно, а потом и вовсе отворачивается. И у Саши на душе становится действительно легче. Он так непривык ловить на себе чужие взгляды, они будто бьются током. И когда на Леонтьева вновь не смотрит уже ни одна пара глаз, становится гораздо легче и привычнее дышать. Он со своим невротизмом ещё вспомнит и подумает, конечно, о взгляде Гриши, но это будет уже позже, дома. Павел Александрович наказывает быстро собираться и идти переодеваться. Большая часть детей очень рады такому исходу, потому как в десятом классе уже нет ни сил, ни желания заниматься, и если бы физ-ра не была обязательным предметом, многие бы отказались от посещения этих уроков. А Леонтьев почти не чувствует радости, даже расстроен немного. Он, похоже, один из немногих, кому этот урок действительно важен. Но своё отношение к сложившейся ситуации он никак не выражает, просто послушно топает в сторону школы вместе со всеми остальными одноклассниками. Переодеться и бегом бежать домой — это главное, о чём стоит сейчас задумываться. И сконцентрироваться на этой мысли хорошенечко, чтобы не думать обо всём остальном, докучающем и мешающем. В голове всё путается, будто Леонтьева из колеи выбил чужой мимолётный взгляд, который в самом деле ничего толком и не значил скорее всего. Саша думает об упущеных минутах урока, во время которых мог бы напрячься и сжечь лишние каллории. Саша думает о надоедающем чувстве голода, которое не хочет никуда уходить. И самое страшное, Саша думает: "Он, наверное, заметил, что я опять набрал. Нельзя было есть вчерашним вечером, нельзя." Саша параноит, он и сам вроде осознаёт, как глупо мыслить подобным образом, но ничего с этим сделать не может, вокруг него будто рой из пчёл, бесполезно махать руками, они всё-равно не улетают. Леонтьев просто волочет ноги в сторону школы и старается не выдавать своих настоящих мыслей и чувств. По его наружности должно быть очевидно и понятно, что с ним всё в порядке. Хотя от изнуряющих мыслей тело накрыло пеленой усталости и какого-то противного бессилия. — Пал Саныч! — краем уха Саша слышит громкий и чёткий, давно знакомый голос, обращённый к учителю. Леонтьеву интересно было бы посмотреть в ту сторону, но поворачиваться у него нет никаких сил. Он просто замирает на месте на несколько секунд и смотрит на белые носки своих потрёпанных кед. Перед глазами у парня всё совсем едва плывёт, но скорее всего это просто изнурённость. Не обращать на подобное внимание очень просто, Саша давно этому научился, хотя сам даже не успел заметить, когда именно это произошло. Он лишь обрывками слышит диалог между учеником и учителем, особо не стараясь на нём сконцентрироваться. В ушах как-то подозрительно зашумело, сейчас бы избавиться от этих назойливых звуков да идти себе спокойно домой. Леонтьеву нужно лишь секунд тридцать, не более того, чтобы глубоко подышать, собраться, взять себя в руки и пойти в школу. — Можно мяч взять, поиграть чуть-чуть? — Саша чуть приподнимает брови, когда об этом слышит, но это не удивление, скорее просто уважение. Все ведь знают, не только их класс, но и вся школа, как сильно Щиголев помешан на спорте. Для него за счастье остаться после урока и тупо попинать мячик, даже в полном одиночестве. Такая практика за ним была давно замечена, потому ничего необычного в этих его словах нет. И Саша очень уважает Шуру за этот энтузиазм, он на него часто пытался ровняться, мотивировал себя именно тем, какого человека видел у себя перед глазами. Но всё-таки любовь к спорту у них была всегда разная, и приносила она разные плоды. Сашина любовь базировалась лишь на ненависти к себе и своему весу. — Только недолго, Щиголев. Дождь начнётся, промокнешь, заболеешь. На дворе не май месяц, — Павел Александрович одобрительно кивает скрепя сердце, потому как очень сильно переживает. Ведь это он останется виноватым, если кто-то из учеников намокнет во время его урока. Но Шура давно зарекомендовал себя, как достаточно ответственный и рассудительный ученик, об этом все знают, как о том не знать преподавателю физ-ры? Поэтому разрешает, пусть и с опаской, но с надеждой на благоразумие ученика. Шура кивает и берёт в руки мяч, не первый попавшийся, а свой любимый. На том опыте, который у него есть, он быстро вычислил для себя самый лучший мяч из всех прочих и теперь на занятиях старался по возможности использовать только его для собственного удобства и комфорта, хотя, вообще-то, мог пинать любой. Его умения в спорте никак не зависят от реквизита на самом деле. Леонтьев, который всё-ещё стоит на месте, часто моргая и глубоко дыша, сквозь тихий шумок в ушах слышит, как Шура прощается с Павлом Александровичем и со своими друзьями, коих у него действительно много. А у Саши друзей нет и не было никогда, как бы сильно не изворачивался. Потому его пробирает светлая и белая зависть. Он действительно хотел бы быть человеком подобного склада, с подобной жизнью, как у Щиголева. Но это, к сожалению или к счастью, просто невозможно. — Гриша, завтра нам на тренировку по футболу, не забудь. Правда там со временем ещё не определились. Но я, короче, тебе позвоню там ближе к делу, — Шура пинает мяч носком, коленом и внутренней стороной стопы, не давая ему упасть на землю, пока Иванин в ответ как-то устало ему кивает. Леонтьев едва-едва это замечает краем глаза. Смотрит и немного завидует, ведь ему самому не с кем прощаться. Но когда перед глазами чуть проясняется, он снова делает пару широких шагов в сторону школы. Скорее бы ему оказаться внутри и нацепить на нос свои очки, без них слишком дискомфортно, — Эй, Леонтьев, — он слышит свист и свою фамилию, от чего резко вздрагивает и оборачивается. Щиголев провожает взглядом своих товарищей, а потом с улыбкой поворачивается к нему и смотрит, смотрит прямо на Сашу, держа мяч подмышкой, — Поиграть хочешь? "Да с чего бы я хотел с тобой играть? И с чего вдруг ты захотел играть со мной?" — Саша удивлённо смотрит на одноклассника в белых гетрах, который ему почему-то улыбается, хотя для того нет никаких причин. Раньше казалось, что тот даже его фамилии не знает, а может быть и имя позабыл. До Леонтьева ведь никогда никому не было дела. Он всегда чувствовал себя призраком, постепенно растворяющимся в воздухе с каждым днём. А когда его окликнули, появилось такое чувство, будто вновь на его теле появилась плоть, а кровь, закипая от свежего адреналина, побежала по жилам с новой силой. Когда в последний раз к нему обращался кто-либо, за исключением назойливых учителей, в этой школе? Странный сегодня день, однако, то смотрят, то зовут. — Будешь играть, нет? — нетерпеливо допытывается Шура, перебрасывая небольшой белый мячик из руки в руку. Вообще он должен быть чёрно-белым, но дешёвая краска за всё время активной эксплуатации слезла, и поверхность мяча очистилась. Реквизит в их школе, конечно, поношен и потрёпан временем, но это почти не имеет никакого значения, как для учеников, так и для учителей. Есть и есть. Главное, что не разваливается на куски по ходу дела. И на том спасибо. — Д... — на первом же звуке Саша чуть не давится собственным языком, который вдруг пытается самоуничтожиться, залезая в горло, чтобы быть проглоченным. Леонтьев неловко кашляет, до того ему сейчас непривычно. Но сквозь кашель кивает и соглашается, даже не раздумывая, — Давай. Дыхание сбито, а сердце в испуге стучит о стенки грудной клетки слишком уж сильно, что он едва различает все дальнейшие слова от старшего, так как кровь бьёт в виски и оглушает. Саша смотрит на его спортивную и худую фигуру и думает только об одном волнующем его душу вопросе: что ему, главному спортсмену класса, который привозит с соревнований тонны наград школе, понадобилось от него, тихого и неприметного мальчика-призрака, да к тому же ещё и толстого? Нет, на самом деле Саша не толстый. Он даже не упитанный. Но, вероятно, зеркало постоянно ему врёт, убеждая в наличии лишнего веса. И Саша верит зеркалу, своим обманутым глазам, а так же чужим словам, которые когда-то были невзначай брошены в его сторону. И он действительно плотно зациклен, помешан на своём весе и внешнем виде. Он отчаянно двинулся около года назад на подсчёте калорий, перестал прогуливать физкультуру, чтобы тело получало больше нагрузки. Но, сколько бы он не худел, он так и не начал нравиться ни самому себе, ни окружающим, от чего хотелось худеть ещё больше. Юноша действительно злился на то, что позволил себе ещё будучи совсем ребёнком, стать пухлым, заиметь щёки, бока, толстые ляжки. И сейчас, даже когда он, пройдя через пубертат, вытянулся стрункой и весь его вес распределился, Саша остался очень зол и обижен на самого себя. И сейчас эти маленькие капли чужого внимания приводят его в восторг, ведь не от кого попало, а от важного и значимого человека, которого в школе всегда видно. Значит он не так уж плох, раз сам Щиголев не брезгует остаться с ним вдвоём чтобы просто поиграть. Саше вдруг становится хорошо только от одной этой мысли, но вместе с тем становится необыкновенно страшно. Страшно облажаться в глазах Шуры, страшно просто быть с ним наедине, пусть и недолго. Совсем не хочется показать себя с неправильной стороны и опозориться. Ведь дрожь в теле от стресса и прочих насущных причин не даст ему контролировать себя полноценно. А отсутствие контроля над самим собой заставляет дрожать ещё сильнее. Замкнутый круг. И из этого круга помогает выбраться прикосновение чужой руки к плечу. Шура подходит совсем близко, хватается за Сашины кости и ведёт его за собой, к железным воротам, на которых даже нет сетки. Молодая трава, которую очень сложно назвать газоном, поскольку никто её не стриг, приминается под их подошвами, Саша чувствует это через обувь. Это будто отбирает у него силы, трава кажется твёрдой, и для каждого шага приходится прикладывать недюженые усилия. Но он уже не дрожит, просто потому, что пальцы другого юноши крепко вцепляются в его плечо, как когти коршуна, и это заставляет его невольно и учтиво притихнуть, будто он маленький беззащитный кролик. — На воротах постоишь? Я тебе просто мяч буду подавать, а ты лови или отбивай, — он говорит это так мягко, слишком мягко, кажется, он никогда не общался так с какими-то другими парнями. Со своими товарищами он небрежен, весел, порой грубоват и жесток. А к Саше нежно. И Саша невольно чувствует себя особенным, необычным человеком, как в чужом восприятии, так и в общем смысле. Он не такой, как все остальные. С ним обходятся совершенно иначе. — Я не очень хорошо умею... — пожёванно мямлит Леонтьев и с ужасным смущением опускает голову. Если к нему по-нежному, то это значит, что вполне можно без зазрения совести вскрыть часть своих слабостей и обнажить что-то, какую-то правду. Это ведь гораздо лучше, чем опозориться. Гораздо лучше, чем соврать. Щиголев распологает к тому, чтобы с ним быть откровенным. Его тёплая ладонь, лежащая на плече, будто вынуждает говорить всё честно. Ведь Саша действительно очень плохо играет. Только вот зачем согласился? Он и сам не понял. — Вот. Как раз потренеруешься. Чтобы уметь — нужно пробовать и учиться, — Шура усмехается и подбадривающе хлопает его пару раз по плечу. после этих слов Саша поднимает на него свои глаза, в которых за одно мгновение загорается какая-то искорка, но слишком долго в лицо Щиголева он не смотрит, это ведь не очень культурно, пялиться на человека внимательными глазами, при этом чуть ли не открыв рот. Потому Саша идёт к воротам. И ноги у него почти не дрожат, — Сильно бить не буду, не бойся. Постаремся тебя не поломать, прутик, — Шура смеётся, и Саша не воспринимает его слова, как что-то негативное. Он до крайней степени удивлён и поражен тем, что этот человек обращает внимание на его худобу, раз называет прутиком. И это до того здорово ощущается, что Саша не просто чувствует себя человеком, но и начинает светиться от мимолётного счастья. В нём вдруг заискрилась жизнь, шум в ушах отступил, как и головокружение, а слабость в теле стала значительно меньше. Откуда-то появились силы на то, чтобы жить. Старший и правда бьёт очень осторожно, даже как-то лениво, и Саше, даже с учётом его плохого зрения и отсутствия очков на носу, достаточно легко удаётся принимать и отбивать его подачи. Шура будто бы его жалеет, потому что Леонтьев прекрасно видел, как он может подавать, когда есть интерес обыграть своего соперника. От его мяча лучше бежать подальше, потому что есть риск сломать себе что-то или получить сотрясение. Поначалу Леонтьеву было действительно страшно, что тот будет обращаться с ним точно так же, но нет. Всё идёт гладко, цивильно и культурно, можно даже сказать уважительно. По-нежному. И тихо. Очень тихо, потому что они оба молчат какое-то время, не зная, о чём им можно разговаривать. Они ведь совсем разные люди, считай с разных планет, и нет ничего, что их связывало бы. В этом плавном и очень вдумчивом процессе, который сложно даже назвать игрой, скорее это одностороняя отработка подачи, Саша забывает о большей части своих проблем. Хочется, чтобы это длилось вечно, чтобы некогда было думать. Он ведь всё время своей жизни, сколько находится в сознании, слишком много думает и анализирует, это действительно изнуряет и откровенно мешает, потому юноша всегда старается притушить свою умственную деятельность хоть как-нибудь, но у него в большинстве случаев это очень плохо получается. Он думает только о еде и собственном голоде, которые не дают ни одной секунды пожить спокойно. А когда этих мыслей нет, Саше ещё беспокойнее существовать в этом мире, ведь отсутствие чувства голода говорит лишь о том, что он недавно ел. И тогда голова его забита мыслями о самоненависти, самоуничижении и самоистязании. А сейчас ни того, ни другого нет. Он думает только о белом мяче, который быстро скачет между ними двумя, он смотрит, следит за ним, следит и за эмоциями Шуры, за его глазами, наблюдает за тем, как двигаются его крепкие ноги. Это занимает всё Сашино внимание, становится как-то легко, будто у Леонтьева появились крылья за спиной, с помощью которых он успешно смог подняться в воздух и парить. А это для него такое хорошее чувство. Оно знакомое, раньше эту лёгкость в теле он обретал только после того, как очистит желудок от лишней пищи. Сам процесс этого очищения крайне мерзкий, иногда болезненный, но результат для Саши очень важен. И ему очень радостно, что подобную лёгкость можно получить и без страданий, просто сконцентрировавшись на мяче. — Сашка, — Щиголев наконец нашёл хоть что-то, о чём можно сказать, чтобы уничтожить тишину, повисшую между ними. Но он не прекращает подавать. Концентрация ему для этого почти не нужна, тело всё делает само, уже по отработаным схемам, потому он может спокойно говорить всё, что думает, пока пинает мяч, — А ты молодец, что так похудел. Помню, ещё год назад ходил, как щекастый хомяк. Наверное, и жратву за щеками таскал, — он смеётся, но вроде по-доброму. Поэтому Саша не воспринимает это за издевательство над его чувствами, и сам хихикает, ловя мяч в руки. Но он слабо верит в то, что сейчас ситуация с его весом сильно изменилась. По его мнению стало, конечно, чуть лучше, но этого мало. — Ты так думаешь? — Саша смотрит исподлобья со светлой надеждой и солнечно улыбается. Шура, конечно, не станет ему врать. Врут обычно самые близкие, нагло врут и оправдываются тем, что делают это на благо. Леонтьева от этого уже натурально тошнит, он даже рад, что из близких у него есть только взволнованные родители, которые бесконечным потоком льют свои комментарии к его болезненной худобе. Он бы не выдержал таких слов от кого-то ещё, ведь в такие моменты хочется заткнуть пальцами уши и убежать куда подальше. А Шура говорит совсем иначе. Это, вроде как, комплимент. Поэтому Саше от этих слов становится хорошо. На слова, обращённые к его прошлому "я" он не обращает внимания, было и было. Сейчас ведь всё гораздо лучше. — Ага, — Шура опять подаёт, встаёт прямо и внимательным взглядом обводит всю чужую фигуру, — И ноги у тебя похудели, и руки. Живота уже нет, щёки пропали. Молодец вообще, — Щиголев поедает его тело своими глазами, смотрит очень гордо, с каким-то восхищением, и Саша в это не может поверить. Неужели его оценили по достоинству? Оценили его труд и усилия, которые он приложил для достижения такого результата? Такого с ним даже во сне не бывало, а в реальности он об этом и мечтать не смел. Но это происходит. И от этого так хорошо на душе. Будто растопленная густая карамель растекается по венам вместо крови, такая сладкая, такая тягучая и горячая. Чужие слова ласкают слух так нежно, что у Саши брови норовят встать домиком, а глаза закатиться, до того приятно. — Спасибо, — это всё, что он может сказать. Но, приняв подачу, Саша действительно искренне улыбается и теперь уже смело смотрит на взаимную улыбку Щиголева в течении нескольких, по ощущениям очень долгих, будто час, секунд. И вроде как это всё. Это всё, что может обсуждаться в их диалоге. Может быть и стоило Саше сделать взаимный комплимент крепкому, здоровому и подтянутому телу, да только ему кажется, что это совсем не нужно сейчас. Шура и так об этом знает, он в себе уверен, ему подобное говорят, наверное, часто, может быть даже каждый день. Самооценка парня не такая мнимая, не такая шаткая. И как-либо повлиять на него подобными словами, сделать ему приятно не получится. Поэтому Саша молчит с мячом в руках и скромно улыбается, но так благодарно, будто ему только что жизнь спасли. — И, это... знаешь, — Шура, кажется, не намерен останавливаться. Но ему уже просто нечего говорить, потому подбирать слова становится чуть труднее. Он просто не хочет оставлять тишину между ними, она звучит как-то разрушительно и трагично, потому и болтает всё, что в голову придёт, — Ты правда стал гораздо привлекательнее. Девчонка есть? — Щиголев опять несколько раз пинает мяч в воздухе, не позволяя ему приземлиться. А потом опять подаёт. — Нет, — Саша отвечает коротко, очень сдержанно, принимает подачу и стыдливо водит головой из стороны в сторону. Какая уж тут девочка, если у него ни одного человека так и не появилось в кругу общения. Даже какого-то недалёкого приятеля нет. Но Саша рад слышать о том, что он действительно смог стать привлекательнее, от таких слов в животе исчезает жжение и появляются приятные пархающие бабочки. — Странно, — Шура ведёт плечами и кривит губы в удивлении. Непонятно, искренне ли он так поражается этому факту, или просто гиперболизирует, — А парня нет? Парни тебе не нравятся? — Щиголев говорит об этом так обыденно и спокойно, будто допытывает старого друга, хотя Саша таковым не является совсем. Понятно, что Шура привык разговаривать так со всеми, не стесняясь своих мыслей, но Леонтьева это действительно смущает, он не готов обнажать своё личное перед таким человеком, не смотря на то, каким славным тот кажется. — Не знаю, — он врёт. Он хорошо знает, как, кто и в какой степени его привлекает, но ответить что-то конкретное не решается и просто пожимает плечами, словно и правда не задумывался о таком ранее. Саша не смеет выдать что-то типа: "Не скажу, это не твоё дело", — так как своих личных границ он не чувствует совсем, отстаивать их не умеет, а даже если начнёт, не факт, что Шура станет их соблюдать. — Ты же такой секси стал. Я в шоке, что тебя до сих пор никто не скрутил нигде и не трахнул. На что-на что, а на кости все бросаются, — улыбка превращается в хитрый оскал, а смешки становятся какими-то ядовитыми, от чего Сашу даже шатнуло. А может быть шатнуло от более сильного удара мяча, который он еле поймал. Этого он так и не понял. — Перестань, — совсем тихо шепчет Саша и немного щурится, так как подобные мысли вселяют ему тревогу и страх. Может быть остальные и воспринимают подобное как что-то крутое, когда где-то скрутили и без спросу сделали то, что хотели, а Леонтьева от подобных вещей бросает в дрожь. Он так и не стал тем подростком, который вёл бы разгульную жизнь, не задумываясь ни о чём. Мысли о такой жизни вызывают тошноту, это кажется чем-то грязным и мерзким, вызывает животный страх, но, очевидно, Щиголев отнюдь не разделяет его взглядов. Может быть он и этими словами хотел сделать комплимент? Саша предпочитает думать именно так. — Или было? Честно скажи: давал кому-нибудь? — Щиголев продолжает скалиться, а Сашу в дрожь бросает, снова. От этих слов буквально передёргивает и начинает шатать из стороны в сторону, как листок на ветру. Саше противно, до невозможности противно. И бабочки в животе сразу сдохли, так и не успев пожить даже пару минут. Леонтьев держит в руках мяч и обиженно смотрит на этот предмет, опасаясь поднять глаза и не собираясь возвращать мяч обратно. Кусает губы, мнётся перед ответом. Потому что элементарно не знает, как это прекратить, но его изнутри распирает от ощущения, что так быть не должно. Как вообще так получилось, что они, не говорившие практически ни разу за все десять лет обучения вместе, стоят и разговаривают о чём-то подобном? Как может Щиголев, который не обращал на тихую серую мышь внимания, спрашивать сейчас такое сходу? А главное: зачем ему это? — Перестань, Шура, правда. Это звучит очень... мерзко, — Леонтьеву тяжело даются эти слова, но он всё-таки справляется с их произношением, пусть и не сразу. Он жалостливо мямлит, но надеется, что это подействует волшебным образом и они наконец спрыгнут с этой щекотливой темы, а может быть их диалог и вовсе на этом закончится. Его вдруг необъяснимо потянуло домой со страшной силой. Он внезапно устал и почувствовал, как гудят голени от сильной перенагрузки. Волшебство окрыляющих комплиментов прекратило своё действие очень быстро, что очень досадно. Это даже разочаровало и расстроило Сашу, он вдруг вернулся опять в серый реальный мир, снова вспомнил о том, где он находится, всё стало опять напоминать о чувстве голода и желании спать беспробудным сном по двенадцать часов подряд. А ещё он опять заметил грозовые тучи, которые будто для него одного предназначены, медленно поднял голову вверх, засмотрелся на них обречёнными глазами, совсем уж убитыми, потухшими. Саша опять почувствовал холод весеннего ветра. Его опять окунуло с головой в тревогу. Сказка закончилась, так и не успев начаться. — Не перестану, — Шура будто издевается над ним, подходит ближе и плавным движением выбивает из рук мяч, а тот падает в траву, прокатившись всего на один метр в сторону. Сашины запястья вдруг оказываются в плену чужих рук, — Пойдём со мной, — Щиголев не приглашает, он тянет сразу же, не дождавшись какого-то согласия. Леонтьева перемещать достаточно просто, тот худой и безвольный, как шарнирная кукла, а ещё очень лёгкий, как манекен из магазина. Это понятно по его внешнему виду, потому Шура прилагает ровно столько усилий, сколько нужно, будто он уже таскал Сашу за собой раз двести. Старший вполне спокоен, сдержан, не проявляет открытой агрессии, но при этом действует очень настойчиво и твёрдо. И до Саши крайне медленно доходит суть происходящего. — Куда? — Леонтьев вроде хочет воскликнуть, но от шока у него пропадает голос, потому выходит тихое сипение. Глаза округляются от такой невозможной степени наглости со стороны Щиголева. Саша упирается, правда старается, но получается у него это очень плохо из-за его же бессилия. Ноги сами по себе послушно шагают, он боится, что упадёт, если совсем остановится. — Вон, — Шура показывает большим пальцем на пустующую курилку в самом конце школьного двора, в которую в основном никто не ходит, слишком далеко, пока до неё дойдёшь, тысячу раз поймают. Сейчас Шуре очень выгодно тащить туда Леонтьева, так как после восьмого, последнего урока, курилка становится самым укромным местом на территории школы. Саша это прекрасно понимает, он не дурак, и от этого осознания ему становится дико страшно. Губы дрожат, глаза становятся широкими, а зрачки наоборот, очень узкими, будто он посмотрел на какой-то яркий источник света. В горле стоит и скребёт огромный ком, который чем-то похож на клубок из кошачьей шерсти и ежиных иголок, такой же большой, объёмный, и при этом адски колючий и болезненный. Из-за этой метафорической преграды Саше становится ещё сложнее говорить. — Шура, отпусти... — юноша не знает, почему, но он очень сильно боится, потому жалостливо просит свободы, которую у него отобрали, и снова надеется, что его слова как-то подействуют. Но крепкая рука, словно на зло, ещё сильнее смыкается на запястье, как металлические оковы, из которых выбраться нет шансов. Щиголев гораздо сильнее, ладони у него большие, а Сашкино запястье совсем худое, его можно даже сломать при большом желании. Леонтьев упирается ногами, пытается встать на месте и не идти следом, но у него нет на это никаких сил, Шура ни на секунду не останавливается, бороться с ним бесполезно. Да и что Саша, тонкая струнка, может сделать, когда его тянет за собой спортсмен? Наверное, ничего. Но он не оставляет попыток освободиться, — Пожалуйста, пусти. Мне надо домой, — Леонтьев вспоминает и маму, и папу, ему вдруг очень захотелось их увидеть, захотелось их обнять, словно его сейчас ведут на смертную казнь. Саше внезапно стало так пусто и одиноко. А от навязчивых мыслей и догадок о том, что с ним сейчас будет, начало тошнить. Щиголев молчит, как партизан, только улыбается. И улыбка его совсем не вызывает доверия, не порождает спокойствие в душе, только добивает окончательно, доводит до страшной истерики. Саше хочется начать кричать, он пытается, но не может. Ему не верится, не хочется верить в то, что всё это правда происходит с ним. Юноша себя убеждает в том, что всего-лишь видит сон, наверное он опять упал в голодный обморок, а Шура и его рука, плотно сжимающаяся на запястье — пустой мираж. Но нет, когда голова его врезается в холодную бетонную стену курилки, становится очевидно, что всё взаправду, потому как острейшая боль медленно растекается от затылка по голове, а за ней и дальше, по всему телу. Теперь он плотно прижат к стене, загнан в угол и не имеет путей для отступления. Шум в ушах становится громче, он уже ничего кроме него не слышит, но ему это и не нужно. Щиголев к нему больше не обращается. Их диалог действительно закончился. Но такого ли конца Саша хотел? — Пожалуйста, не надо! Зачем тебе это нужно? — голос, такой надрывной, такой испуганный, пропитаный страхом и ужасом, прорезался только в тот момент, когда руки Щиголева начали блуждать по телу в спортивной форме. Сердце забилось ещё быстрее, хотя казалось, что оно и без того бешенно стучит. Перед глазами всё плывёт от нарастающей боли в голове, Саша пытается вцепиться руками в чужие плечи и приложить все усилия, чтобы оттолкнуть, но Шуре, кажется, наплевать не его жалкие попытки освободиться. Даже если каким-то чудом оттолкнёт, всё-равно далеко не убежит на своих худых дрожащих ногах, наверняка упадёт в нестриженную траву и снова окажется в чужой власти, — Пожалуйста! Я... я не хочу, отпусти, я прошу тебя, пусти, пусти! — так Саша ещё не унижался никогда в жизни, и страха такого за свою целостность ещё ни разу не испытывал. Это кажется ему самым кошмарным моментом всей его жизни. Чужие руки, которые ещё в самом начале казались ему очень тёплыми, заледенели, и каждое их прикосновение заставляло вздрагивать сильнее. — Да заткнись ты, хватит, — Шура слабо рычит, стиснув зубы, не отходит, не отпускает, только с большим напором прижимается к худому телу Леонтьева, да так, что у него начинают болеть рёбра, кажется, что они, зажатые между чужим телом и стеной, сейчас просто полопаются и рассыплются, поранив и порвав при этом множество внутренних органов, — Будешь вопить — получишь коленом в пах, — и, будто в подтверждение своих слов, он ставит колено между ног Леонтьева. И такая угроза делает ситуацию только хуже, Саша, в панике задыхаясь, начинает плакать, а его мольбы превращаются в мышиный писк. Холодные большие ладони стягивают с Сашиного тела одежду, в первую очередь длинные шорты, а затем приподнимают футболку и спешно лапают всё, что под ней есть, будто оставляя обжигающий след на каждом участке девственной кожи. Саша дёргается на месте, то приподнимается на носочки, то пытается свести колени друг к другу и опуститься на землю. В голове у него мигают тревожные красные восклицательные знаки, которые призывают бежать. Но куда ему деваться? Отпихнуть от себя человека, который гораздо сильнее, кажется невозможным. А Леонтьев устал так сильно, что ему уже мерещится его отключка. Вот-вот он потеряет сознание и упадёт без чувств. Саша громко канючит, хмурит брови и плачет, слёзы застилают ему глаза, он больше не видит своего обидчика. Леонтьев совсем не замечает, как его шорты уже лежат в ногах. Холодные руки никуда не исчезают, не останавливаются ни на секунду, всё бегают по болезненно серой коже, очерчивают все исхудавшие части тела, будто ими наслаждаясь. Щиголев действительно как животное, как цепной пёс, который бросился на груду костей. Это страшно. В глазах его отчётливо видно какое-то помутнение, а на лице сверкает звериный оскал, который не предвещает ничего хорошего. Он будто сошёл с ума. Саша скулит от боли, когда его ещё раз бьют затылком о бетон, от этого так сильно щиплет, Саша понимает, что ему уже набили знатную ссадину, из которой сочится тёплая кровь. Шура вцепляется губами в шею, жадно целует кожу, впивается в неё, оставляя багряные пятна, которые неприятно жгут. Он не пытается причинить много боли, не пытается унизить намеренно, но всё это Саша на себе чувствует. И боль, и унижение будто сплетаются между собой во что-то целое, неделимое, и Леонтьев не хочет даже думать, как назвать это чувство. Ни одно слово на свете не передаст весь чудовищный спектр его ощущений. Горькие слёзы стекают по щекам, Саша в них захлёбывается, задыхается, как ребёнок после истерики, у него трясутся руки и нет в теле ни капли воли, чтобы противостоять происходящему. Он слышит, как Шура многократно шепчет ему в шею комплименты его внешности и телу, как маньяк. Он будто пытается этим успокоить и унять его истерику. Но Саше это сейчас не нужно, ему это не поможет, он не хочет, чтобы так было. Его худые бёдра лапают, цепляются за них руками, сжимают, царапают, он не хочет, чтобы так было. Его разворачивают лицом к стене, вцепляются рукой в длинные волосы на затылке, оттягивают, причиняя ещё больше боли, он не хочет, чтобы так было. Ему делают огромное колличество пошлых комплиментов прямо на ухо, заставляя слушать, он не хочет, чтобы так было. С него стягивают бельё, давят на поясницу, пытаясь заставить прогнуться, он не хочет, чтобы так было. Не хочет ничего, но прекратить не может, только закрывает свою голову руками, вжимает её в плечи и горько плачет, не оставляя попыток слёзно умолять, не оставляя попыток уйти от навязчивых прикосновений, не оставляя попыток вырваться. — Хватит зажиматься, тебе же от этого больно будет, — Щиголев очень сильно давит на поясницу, пытаясь подчинить своей воле, будто Саша и правда шарнирная куколка, которую можно поставить так, как хочется. Шура не привык к сопротивлению, по крайней мере оно никогда не было таким яростным и отчаянным. Сколько было на его опыте девочек, все они, так или иначе, соглашались на близость. Саша же мечется в его руках как животное, постоянно норовя выскользнуть и улизнуть, это выводит Шуру из себя, заставляя применять к нему ещё больше насилия. Саша скулит, как раненое животное, когда в него проникают обильно смоченные слюной пальцы. Это так отвратительно и мезко ощущается психологически, а физически ему снова очень и очень больно. Его тело, как подбитый корабль, медленно тонет в этом чувстве, надеясь на спасение. Но его просто нет. Никакого спасения, есть только эти холодные, мокрые пальцы, которые резко и ритмично движутся внутри, не собираясь останавливаться ни на секунду. Конечно, это получается не так то просто, но Щиголев всё-равно делает это крайне настойчиво и максимально быстро, как только получается. Дальше у Саши уже критически поплыло сознание, он не понимал, что с ним делают, он слабо чувствовал, слабо слышал что-либо, кроме собственных болезненных восхлицаний и всхлипов, которые успешно заглушались чужой рукой, которая плотно зажимала рот. Не было сил на то, чтобы стоять, но не было и возможности упасть. Не было вообще ничего. Саши не было в этот момент, он будто медленно умирал на протяжении всего того времени, что его держали, припечатывая к стенке, и насиловали. Это не было сексом. Это было насилие, надругательство, принуждение. Его в этом процессе опустили и испачкали, лишили разом всего, и, подумать только, это сделал тот человек, с которым Саша проучился вместе десять лет подряд, на которого смотрел с восхищением и завистью, мнение которого для него что-то значило. Но сейчас всё превратилось в труху, всё это рассыпалось, и Леонтьев сам рассыпался бренным серым пеплом по холодной и грязной курилке. Между ног было очень больно, он пытался кричать и кричал так, будто его режут ножом, но все эти звуки поглощались чужой холодной рукой, а вскоре он и вовсе охрип. Потом между ног стало липко и мокро, стало так скверно и погано на сердце, будто изляпали и испачкали именно его, а не бедра. Всё случилось вроде бы быстро, а вроде длилось целую вечность, Саша этого не понимает и не ощущает, как же было на самом деле, потому что время в данном случае абсолютно потеряло своё значение, оно стало бессмысленным. Как факт просто убивало то, что всё случилось, а как долго длилось — это уже, в сущности, не важно. Щиголев даже не попытался натянуть на едва живое тело одежду. Так и отпустил, так и бросил его, будто использованную, поломанную, разбитую в щепки куколку, которая в один момент стала уже не нужна и к ней потерялся всякий интерес. Сашины ноги сводит судорога, от болевого шока он их почти что не чувствует, ощущения притупляются, но даже так он всё-равно осознаёт, что по его бёдрам что-то медленно и крайне неприятно стекает. От этого воротит и тошнит. Мерзость. Шура приводит себя в порядок очень быстро, много времени ему и не нужно на это. Леонтьеву на него смотреть противно, да и страшно, что какой-то неверный взгляд сделает ситуацию ещё хуже. Саша смотрит в стенку, шумно дышит и кривится в лице, издавая болезненные стоны. все щёки залиты слезами, но он даже рад, что это не кровь, ему хотя бы не разбили нос, а к стене прижимали щекой. — Разрешаю хвастаться тем, что я тебя трахнул. Но если что-то ляпнешь про насилие — переломаю ноги к ебени матери. Ясно? — Шура даже как-то опасливо гортанно рычит сквозь слова, как самое настоящее животное, он ведь теперь таковым и является в Сашиных глазах, зверем, ужасным зверем, которого стоит бояться, как огня. Леонтьев ему кивает, пока вытирает с лица горячие слёзы. Кивает, дрожа всем телом, только бы от него наконец отстали. Кивает, скатываясь по стенке, не в силах больше стоять от адской боли, растекающейся по всему телу. Его колотит от произошедшего, но он всё-равно соглашается, боясь получить что-то ещё хуже. Со сломанными ногами ведь будет ещё больнее. Шура смотрит на него очень серьёзно, немного щурится, но потом снова начинает улыбаться. Так же, как и в самом начале, когда он впервые одарил Сашу своим вниманием. А улыбается он потому, что вспоминает: у Леонтьева нет друзей и никогда не было, да и родители у него, похоже, никудышные, раз позволили своему ребёнку похудеть до критического состояния. А значит он никому не расскажет. И это будет их маленький секрет. — Давай не засиживайся. Заболеешь, на дворе не май месяц, — на такую "заботу" Леонтьев никак уже не реагирует, только уводит взгляд и упирается им в белые носки своих красных кед, снова. А Шура хмыкает, поправляет свои собравшиеся в гармошку гетры, чтобы выглядеть прилично. И он вскоре уходит. А Саша остаётся сидеть на месте, опираясь спиной в стену. Он сбито дышит, боль такая сильная, что кажется, он сейчас в ней захлебнётся, как и в своих собственных слезах, которые продолжают стекать по щекам ручьями. Так больно, что хочется взвыть. Но при этом Леонтьев истерически криво улыбается. Конечно, ему больно, но он почему-то рад, что его худоба смогла заслужить чьё-то внимание. Ему мерещится, что это важнее всех сопутствующих неприятных ощущений, сам факт того, что на него кому-то было не плевать хотя бы недолго. Саша чувствует себя униженым, опущеным, использованным, но при этом пытается психологически перебить все эти чувства, сконцентрировав своё внимание на словах о его худых частях тела. Шура ведь не зря так говорил, эти слова не были жалостливыми, старший не пытался сгладить его страдания ложью, такому человеку это просто не интересно, он подобных целей не преследует. Он говорил ему правду, ту, которую он видел. Леонтьев почему-то думает, что лучшего он не заслужил. Только это. Только гудящие от страшной боли ноги, головокружение, мерзость, ощущение привкуса собственной крови от прикушенного языка и желудочного сока во рту и желание опустошить желудок прямо сейчас. С ним обошлись совсем не по-нежному. Но, наверное, так было нужно. Он и правда никому ничего не расскажет, ему было бы очень стыдно говорить о том, как он не смог отбиться от своего одноклассника, поддался ему, стал использованным. Саша чувствует себя слишком грязным после произошедшего. Он и под дулом пистолета не признается в том, что с ним сделали, но теперь с этим придётся как-то жить дальше. И он понятия не имеет, как именно. С похмурого неба на его уставшее тело, в котором совсем не осталось никаких сил, падают мелкие и холодные капли дождя, и Саша никак не пытается себя от них укрыть. Пусть дождь смоет с него эту грязь, этот порок, эту мерзость, пусть смоет боль и отрезвит его сознание. Сейчас Саше ничего не нужно и ничего не хочется. А меньше всего хочется жить.