Чу

Мин Юнги никогда себе не изменяет. Среди шума голосов одноклассников, смешавшихся в нечто единое и безумно надоедливое, его голос, уже достаточно низкий для старшеклассника, с хрипотцой, появившейся от долгого курения, выделялся сразу. Его слова долетали через всё помещение класса, принося с собой лёгким дуновением и аромат яблочной жвачки, перемешанной с горьким привкусом табака, и лёгкое разочарование, томящее душу Чимина. - Эй, чучело, - звучал голос Юнги. Несколько голов тут же оборачивались, в очередной раз решив понаблюдать за происходящим, а Чимин лишь тихо опускал свою, понимая, что ему снова придётся выслушивать всю ту грязь, что на него сейчас польётся. Юнги никогда не спешил, всегда стремясь привлечь как можно больше внимания, и когда пауза затягивалась настолько, что вот уже весь класс наблюдал за начинающимся представлением, он продолжал совсем невозмутимо: - Чудик, ты что, не хочешь посмотреть на меня? Или твоя пидорская чёлка закрывает тебе весь обзор? Как всегда, он бил по больному, ведь каждый в школе знал об ориентации Чимина. Никто не мог вспомнить, когда это началось, ведь, казалось, вся эта бесконечная травля, все эти хитровыдуманные обзывательства, длятся уже целую вечность, но Чимин помнил каждый из этих дней и лишь внутренне молился, чтобы день выпуска приблизился как можно скорее. Или чтобы Юнги просто закрыл свой рот и не отвлекал его от бездумного созерцания своей парты. Мин Юнги любил распускать свой грязный язык, публично унижая Чимина вот уже больше года, и каждый смотрел, как Пак ежедневно опускает голову вниз перед главным страхом всего учебного заведения, но вот только никто, абсолютно никто, не видел выражения на его лице. И то выражение, сосредоточенное, немного сердитое и отчасти насмешливое, было вызвано отнюдь не обидой на грубые речи. Оно шло от несправедливости всего происходящего. - Эй, чудила, я с кем разговариваю? - не прекращал Мин. Звонок на урок прозвенел ещё пять минут назад, вот только учитель совершенно не спешил приходить в класс, что могло бы радовать, но в данной ситуации лишь действовало на нервы. Чимин медленно вздохнул. Стоило лишь немного переждать. Чудик, чудила, чудище, чучело - днём, под громкие смешки измывающихся одноклассников. Чудо мое, Чимин-и, солнышко, золотце - ночью, под шелест деревьев, растущих во дворе, и лёгкие трепыхания сверчков. Иногда с доносящимся перегаром, и всё же - искренне, с желанием увидеть предмет своего обожания, заглянуть в прелестные глаза, прижаться горячими губами, уткнуться в мягкое плечо и крепко обвить талию, шепча нежности. Стоило лишь немного переждать, и грубый, неотесанный, громкий Мин Юнги, который ставил на колени любого неугодного школьника, сам падал к ногам того, кому вечно создавал неприятности. Стоило немного подождать, и он из злостного обидчика превращался в маленького котёнка, ласково трущегося в поисках тепла и прощения, осознающего, что крупно нашкодил перед своим хозяином. - Чимин-и, я дурак, я правда дурак, - говорил он тёмными вечерами, наедине, - пустишь меня? Это был последний раз, обещаю. И Чимин вздыхал недовольно, обещая себе припомнить несносному Мин Юнги все те дневные гадости, пока открывал крупную дверь, пропуская на порог такого по-домашнему уютного и спокойного Мина. - Последний раз, - шепчет Чимин, заглядывая в губительные омуты своего парня, что поблескивают, отражая лунный свет, доносящийся из окон. Ему кажется, что он действительно в них тонет каждый раз, потому как сердце в волнении пропускает удар, а в щёки бьёт невыносимый жар, распространяющийся по всему телу - главная причина, почему Чимин не смотрит в глаза Юнги в школе. - Ты чудо, - шепчет Юнги, затягивая Чимина в медленный сладкий поцелуй, такой горячий и волнительный, и успокаивающий одновременно. Его руки проходятся по телу, заползая под ткань, и очерчивают большими пальцами выпирающие ребра, от чего Чимин давится воздухом. Юнги делает так каждый раз, потому что знает, какое влияние это оказывает на Чимина. Он знает каждую деталь, всякую мелочь, способную пошатнуть землю под ногами и заставить мозг расплываться жидкой лужицей, знает как заставить забыть то, что в такие моменты совершенно ни к чему вспоминать. Он уверенно проходится губами по изнывающей шее и медленно шепчет о том, как сильно трепещет и его сердце тоже. Он шепчет об этом каждый раз, как можно крепче сжимая в своих руках задыхающегося от жара и нехватки воздуха Чимина, который жаждет слышать эти слова. Который жаждет перекрыть ими всё то негативное, что сыплется на него по утрам. Он впитывает вместе с поцелуями нежность и любовь, которой ему будет так не хватать при свете дня. И хоть Чимин прекрасно осознаёт, что всё это неправильно, что завтра он снова станет жертвой очередной насмешки, но его греет мысль, что рано или поздно солнце вновь зайдёт за горизонт, как происходит всегда, и Юнги обязательно придёт к нему. Только к нему. И только ему будет дарить все эти поцелуи, наполненные глубокими яркими чувствами. Только ему откроет истинного себя. Только ему покажет, каким нежным и чутким может быть тот, чьё истинное Я, скрыто глубоко от всех под маской злобного похуиста. О да, это обязательно произойдёт. Ведь Мин Юнги никогда себе не изменяет.