Как ты там?

Его дневной звонок не давал ей покоя. Зачем он позвонил? Зачем так нагло врывается в ее жизнь? Полгода ни слуху ни духу, а тут за день так много напоминаний о его персоне. Сначала Фаина со своими расспросами, потом этот звонок… Но как же приятно было услышать его голос. Спокойный, монотонный, пронизывающий все тело. Он спрашивал про ее дела. А что ответить? Что жутко скучает? Что и дня не может провести без мыслей о нем? Что ему рассказать? О рукоприкладстве Аленикова, о возвращенной должности, о крахе надежд? Что он хотел услышать? Но рука сама собой тянулась к телефону. Нет, она не может ему позвонить. Он, наверняка, просто хотел поиздеваться. Он сам уехал, сам принял это решение, его никто не выгонял. Он видел ее глаза в тот день. Он читал в них мольбу остаться, но молча уехал. Пытался дотронуться до нее, пытался донести свои чувства, но сел в это такси и на прощание взмахнул рукой. Как он теперь там? Где работает, чем занимается? А главное, с кем он? Наверняка уже нашел себе новую поцарапанную. Такие как он на расхват, долго одни не засиживаются. Только за свое трехгодичное пребывание в Москве склеил троих, сам того не замечая. «Не замечать» — это его главная черта. Он не заметил ее намеков, ее криков о помощи, ее дичайшей ревности, но главное, он не заметил ее желания вернуть все обратно. Ну или заметил, но ему безразличны ее чувства. Остыл, пережил, разлюбил. Но мог ли он разлюбить ее? А может никогда и не любил? Получил свое новое сердце и срулил к папе. Ну а что? Отец человек хоть и сложный, но не сложнее нее. С ним не нужно изображать любовь и заботу, да он этого и не требует. «Живешь и живешь, только на глаза не попадайся», — жизненная позиция Кривицкого старшего. От размышлений о нем ее спасали операции. Пациента, к которому она так спешила, нашли после побега, прооперировали, посмотрели на динамику и спокойно выдохнули. Теперь мужчина если и не здоров, то менее глух это точно. Следующих пациентов она брала не задумываясь, потому что ей нужно было хоть что-то делать, чтобы отвлечься. Работа с бумагами в кабинете ей этого сделать не позволяла, ведь в органайзере все еще стояли его ручки с позолоченными клипами, а на полке стояла деревянная фигурка граната, которую он забыл забрать, а выкинуть у нее рука не поднимается. Так и проходил день. Операции, консультации, разговоры с Ниной и ругань с Фаиной. Типичный рабочий день заведующей отделения неотложной хирургии Павловой Ирины Алексеевны. Но как бы она не хотела убежать от собственных желаний, телефон из рук не выпускала. А вдруг еще позвонит? Вдруг почувствует, что им просто необходимо друг с другом поговорить, высказать все, что накопилось за время разлуки. Но от него звонка не было, а каждый, кто не он, был послан далеко и надолго, с четким указанием геолокации. Все вокруг заметили нервозность руководительницы, которая еще с утра была полна оптимизма, одаривала всех своей лучезарной улыбкой и просто светилась от счастья. Сейчас же это была гроза среди ясного неба. Все лежало не там, где должно лежать, лампы светили не так, пациенты принимались слишком долго, а рабочий персонал вообще отлынивал от работы, хотя каждый врач вел своего пациента. Известны причины таких перемен были только Фаине, которая без зазрения совести подслушала разговор начальницы с израильским коллегой, а перед этим еще и передала ей от него привет, заявив о том, что бывшему челюстно-лицевому хирургу их больницы скучно на земле обетованной заниматься монотонной работой, каждый день исправляя чужие носы, которые и без его работы были необычайно красивы. Что она хотела сказать этим доносом? А черт его знает. Просто решила похвастаться тем, что о ней он как минимум не забыл, а как максимум даже общается, что не скажешь про заведующую, которой он не послал даже дурацкую гифку-поздравление с днем медицинского работника. Окончание смены все-таки заставило ее вернуться в свою обитель. Подписать бумаги, составить отчеты, переодеться и с чувством выполненного долга вернуться домой, где ее уже поджидал Анатолий. Но вот она сидит на своем кресле в бежевых классических брюках и белой элегантной блузке, качает ногами, на которых красуются новенькие замшевые туфли, и опять думает об этом звонке, крутя в руке ручку с позолоченной клипсой. Свободной рукой она отыскала в одном из шкафчиков брошенный туда стикер, на котором была написана комбинация цифр, которая могла соединить ее с Израилем. Его израильский номер дала ей Фаина перед его днем рождения пару месяцев назад. Тогда она ограничилась картинкой с забавным котом и, получив скупое «спасибо», удалила его номер, не желая вспоминать эту неловкую переписку. Теперь же палец сам бегал по кнопкам стационарного телефона, набирая нужную комбинацию. Пути назад уже нет. Приложив трубку к уху, она услышала гудки. Первый. Второй. Никто не брал. В голову полезли всякие мысли, где он может сейчас находиться. На операции, по пути домой, в магазине, или он мог просто спать. А мог быть на свидании или, что еще хуже, уже резвиться с очередной длинноногой клиенткой у себя в квартире. Третий. Четвертый. А может у него проблемы? Давление подскочило или опять сердечный приступ. Лежит где-нибудь в реанимации. И это в лучшем случае, может он вообще где-то в подворотне валяется на зеленеющей священной травке и на последнем издыхании молит о помощи. Пятый. Шестой. Может его обокрали? Напали по пути домой, избили, забрали телефон и оставили умирать. Или очередной террористический акт затронул и его. Седьмой. Восьмой. — Алло, я слушаю, — сдавленный мужской голос буркнул в телефон заученную фразу, ожидая ответа звонящего — Кривицкий? — только и смогла спросить она, не узнав его голос. Слишком он был измученным, выжатым, не похожим на тот, что она слышала днем — Да, это я. Говорите быстрее, пожалуйста, у меня мало времени, — было слышно, как он что-то уронил, выругавшись на неизвестном ей языке — Это Ира. Павлова Ирина Алексеевна, — представилась она, до конца не веря, что этот грубый мужской голос принадлежит Гене. — Егорова, ты что ли? — в одночасье голос наполнился яркими красками, утеряв всякую грубость, а на фоне прекратились все шорохи, образовав гробовую тишину, — ты чего звонишь? Случилось что-то? — Нет, все хорошо. Просто решила позвонить, но, видимо, не вовремя. Не буду задерживать, — она уже хотела попрощаться, но он ее перебил — Ир, для тебя я всегда свободен, давай поговорим — Но… — начала она, но вновь была перебита — Все нормально, Ир. У меня куча времени, можем хоть до утра болтать. Давай рассказывай, как ты там? Как отделение? Как Толик? Фаина передавала, что замуж скоро выходишь, — он завалил ее вопросами и замолчал в ожидании ответов — В отделении все хорошо. В должности меня восстановили, так что теперь все как раньше, — она затихла, не зная, что ответить на следующие вопросы — Поздравляю. Я всегда говорил, что только ты достойна находиться в этом кресле, — отчеканил он. Она знала, что сейчас он улыбается, поэтому улыбнулась сама — Спасибо. Да, кстати, ты тут ручку свою забыл. И гранат, — она посмотрела в сторону полки, любуясь блестящей статуэткой — Я не забыл. Это мои тебе подарки. Я знал, что так будет, так что оставил тебе символ начальника и частичку себя, — в трубке послышались шорканья и стук закрывающегося окна — Ты сейчас дома? — поинтересовалась она, пытаясь разузнать всю подноготную его жизни — Да, дома. Окно закрыл, а то ветер поднимается. Щас чай сделаю, погоди, -он отложил телефон, и только сейчас она заметила звук закипающего чайника, а следом и стук ложки, размешивающей сахар, — все, я здесь. Ну что, Егорова, рассказывай, как живешь? — Да что рассказывать, все как обычно. Дом — работа — дом, все как всех. Как ты? Работаешь? — перевела она стрелки, предвещая следующие вопросы о ее бойфренде — Да работаю. Один из товарищей предложил заведование, вот теперь здесь руковожу, так что я твой коллега по несчастью, — хихикнул он и отпил чай, шикнув от того, что тот был слишком горячий — Все нормально? — запереживала она после минутного молчания — Да обжегся, ты не волнуйся, я в порядке — Я за тебя никогда не волновалась. Как коллектив? Приняли с распростертыми объятиями? — Коллектив прекрасный. Все профессионалы, честные, внимательные. Мечта, а не сотрудники. А главное, приказы выполняют и с руководством не спорят, — сейчас он описывал полную противоположность Склифа, что не скрылось и от Павловой — Это сейчас камень в мой огород? — поинтересовалась она — Чего? — Меня решил задеть? — перевела на более понятный для него язык она — Нет, что ты, просто сказал. Ладно, чего мы все обо мне. Ты расскажи, как у тебя там. Как я понимаю, с Толиком все хорошо? — спросил он, постукивая ложкой по столу — Да, живем душа в душу, — она запнулась, продумывая свой ответ, — все хорошо — А почему голос грустный? — Просто.думаю — О чем? — О всей этой ситуации, — пояснила она, — разве так должно было быть? — Ну…чему быть, того не миновать, — извлек он вспомнившуюся ему пословицу — Думаешь? То есть у нас изначально не было будущего? — Я не это имел ввиду. Просто так сложились обстоятельства. Мы оба виноваты — Это все неправильно, — она закачала головой, откинувшись на спинку стула, — так не должно было быть — Ир… — А? — А замуж? — Что? — в голове возникли воспоминания. Его тело, обмотанное проводами, бледное лицо, мешки под глазами, хриплый голос и…предложение — Ты же замуж выходишь. Почему тогда сейчас со мной говоришь. Насколько я понимаю, в Москве уже почти одиннадцать, а ты сидишь в кабинете — Все сложно, Гена, — она замолчала, — даже слишком — Ну так я никуда не тороплюсь. Ир, ты же знаешь, что ты единственный мой родной человек. Расскажи мне обо всем, пожалуйста, — его нежный бархатный голос ласкал ее уши, заманивая в свои объятья — Я не соглашалась на этот брак. Он сам все решил, — начала она, — просто поставил перед фактом, что мы расписываемся. Погнал платье выбирать, секретарша его ресторан нашла — Как это «перед фактом»? — мужчина остановил ее повествование, — и ты так просто со всем этим согласилась? — Все слишком сложно — Это я уже понял. Где та сильная и независимая Ира? Куда она пропала? Егорова, я тебя не узнаю, — его голос становился тише. Он жалел ее, чего она так не хотела — Все, Гена. Это конец. Все хорошее закончилось. Остались только боль, унижения и… — она остановилась, думая о том, стоит ли знать ему всю правду — И что? Что еще? — он повысил голос, устав ждать продолжения — И ничего. Просто теперь я другая. — она решила не рассказывать ему про Аленикова и их непростые отношения — Я не понимаю, Ир, зачем ты мне позвонила? Я же звонил тебе днем и понял, что общение со мной не приносит тебе удовольствия. Что случилось, Егорова? — его речь была похожа скорее на мольбу, чем на обычный вопрос — Просто хотелось услышать твой голос. Узнать, как живешь, с кем, — начала перечислять она все интересующие ее вопросы, но, как обычно, была перебита — Один я живу, Ира. Один. И всегда жил, — ему было обидно, что она думала такое про него. Прошло всего полгода, как он уехал, а она уже напридумывала себе таких нелепостей — Мог уже и найти кого-нибудь. Не будешь же ты до конца жизни один, — рассуждала она, а сама не понимала, что она несет — Ира, я может и не слишком красноречив, редко тебе это говорил, но мне никто не нужен. Ты, — выделил он это слово, — мой самый родной человек. И всегда им останешься, независимо от того, чьей женой будешь, моей или, — остановился он, пытаясь выжать из себя имя этого человека, — Толика — Тебя не туда понесло, Кривицкий. Приятно, конечно, но все кончено. Ничего уже не вернуть. Ты там, я здесь. И все слишком сложно, — сделала она свои не очень оптимистичные выводы, разочарованно покачав головой — Я могу приехать. Или ты можешь приехать ко мне, — не думая, сказал он, ожидая ее реакции — Как ты себе это представляешь? Толик тебе здесь жизни не даст, а я каким образом у тебя окажусь? — сказать, что его предложение ее удивило, это ничего не сказать. Она сидела и прокручивала в голове его слова — У нас скоро конференция международная. Могу замолвить за тебя словечко, приедешь к нам с докладом. Может выиграешь даже, — заулыбался он, понимая, что если Ира захочет, она точно всех переиграет — Ты сошел с ума. Меня никогда в жизни не отпустят в Израиль. Ни главный, ни… Толя. Он не дурак, он все поймет, — отвечающий за пессимизм был найден. Ирина никак не хотела признавать, что шанс на счастье у нее все еще есть. И сейчас он находится на другом конце провода — Осим хаим, Егорова, — произнес он свой девиз, — все будет хорошо — Знаешь, а я ведь весь день ждала твоего звонка, — неожиданно разоткровенничалась она — Ты же меня послала, — припомнил он ее слова, — и я даже понял, куда — Раньше тебя это не останавливало — Это было раньше. Сейчас все по-другому. Мы другие, ситуация другая, — он допил чай, отставив кружку — А знаешь что, Гена? Она вдруг подскочила на кресле и уже хотела сказать ему то, что надумала, как в дверь постучали и вошли, не дожидаясь ответа. Это была Нина, прибывшая на ночное дежурство. Она вошла в кабинет и, увидя, что заведующая говорит по телефону, хотела выйти, но начальница отставила телефонную трубку и остановила ее: «Что вы хотели, Нина Дмитриевна?» — Ирина Федоровна сказала, что вы еще не ушли, и я подумала, вдруг случилось чего. Ну если все хорошо, я пойду, не буду вам мешать, — она уловила кивок руководительницы и вышла, но не успев закрыть дверь, услышала: «Ген, ты тут?». Улыбка заиграла на лице медсестры. С момента отъезда Кривицкого в больнице уже ставки начали делать, как скоро он вернется. Слишком уж мутной была их история, слишком яркими были искры в их глазах, когда они смотрели друг на друга, слишком нежными были прикосновения людей, которые ненавидят друг друга. — Да, Егорова, я тут, так что ты хотела сказать? — за эту минуту он весь издергался, обошел всю квартиру, дожидаясь того, что она хотела ему сказать — Нет, ничего. Знаешь, мне действительно пора домой, — посмотрев на часы она поняла, что они разговаривают уже больше часа, а дома теперь придется объяснять, где она пропадала — Егорова, — начал он, но теперь была ее очередь перебивать — Ген, звони почаще. Только на рабочий телефон. Хорошо? — она боялась того, что он может ей отказать. Может больше не позвонить. А ей гордость не позволит набрать его самой. — Хорошо, — отрезал он ей в ответ, — спокойной ночи, Егорова, — в этот раз он особенно нежно выделил ее фамилию, протягивая каждую букву — Спокойной ночи, Кривицкий Услышав гудки, она уронила свою голову на спинку кресла, устав удерживать ее на весу. Она могла бы бесконечно слушать его голос, улавливать его настроение, прислушиваться к звукам на фоне, его шаркающим тапочкам, но даже этой маленькой радости ее лишил Алеников. Даже здесь он оказался преградой, не дающей встретиться двум любящим сердцам. Она выключила настольную лампу и уже встала со стула, как раздался звонок, остановивший ее. Она подняла трубку, сказав привычное «Алло» — Решил проверить номер, — смеясь, проговорил Кривицкий, — еще раз спокойной ночи. Целую — Целую, — не задумываясь сказала она, осознав сказанное только после того, как положила трубку и села обратно на стул Сейчас на этой планете в своих креслах сидят два человека, разделенные двумя с половиной тысячами километров. Он в своей серой растянувшейся футболке сидел в квартире в Хайфе и смотрел на покрытую золотой краской деревянную фигурку какого-то непонятного животного, которая раньше стояла у нее на столе. Она сидела в своем кабинете в Москве и крутила в руках ручку с позолоченной клипсой, поглядывая на деревянный гранат, стоящий на полке. Два любящих сердца, находящиеся так далеко, но так близко, в данную минуту поняли, какую ошибку совершили, поддавшись эмоциям, не заметив грязных игр и манипуляций. Теперь он каждый вечер будет ей звонить, рассказывать о своих делах, делиться своими чувствами и впечатлениями от прошедшего дня. Она же будет принимать его звонки, отвечать на вопросы, хвастаться победами и жаловаться на неудачи, но сама она никогда ему не позвонит