Больше нет надежды

Ленинград сидел на обычной табуретке, что специально была придвинута чуть ближе к столу для удобства, ведь прилагающийся к столу стул бесследно исчез. Перед ним на тёмной деревянной поверхности стола лежал довольно небольшой лист бумаги. Весь лист был почти до дыр протёрт ластиком, но зато на нём красовались выведенные карандашом строки. "Мой друг, я знаю, что ты в злости На многое готов пойти, Но ворошить былого кости, Прошу смиренно, прекрати. Прости меня за всё, что было, Что боль со страхом приносило. Когда б я знал, что будет так, Не допустил бы я пустяк, Что вовсе мы с тобой дружили. Ведь если б я был лишь "рабом", То не было нужды бы в том, И мы б тогда спокойно жили. Но нет спасения для нас, Знай, я лишь выполнил приказ." Стоявший всё это время в дверном проёме спиной к второму мужчине Константин внезапно поворачивается. Глаза его совершенно ничего не выражают, будто все его прошлые попытки извиниться просто не существовали, и ему в действительности больше не хочется восстановить былую дружбу. — Думаешь, тебя это как-то оправдает? — Не менее холодный взгляд устремляется прямо в потускневшие янтарные глаза напротив. Голос Александра негромкий, но твёрдый. В нём слышится такой же лёд, как когда он апатично обвинял бывшего друга в предательстве и убийстве его собственной семьи. — Нет. Это лишь то, что должен был сказать тебе ещё тогда. Нам было бы легче впредь не пытаться дружить — мы для этого слишком разные. И заметь, мы оба будто делаем всё, чтобы наша и без того хрупкая дружба рухнула как можно скорее. — Пожалуй, ты прав. Эта дружба ещё тогда рухнула, и вернуть что-то мы уже не сможем. Меня удивляет только то, что изложить это в словах ты не мог. К чему все эти обороты? — Он взял бумажку в руку и показательно помахал ей, из-за чего та неприятно зашуршала. — Понятия не имею. Слушать меня ты бы не стал, вот и я подумал, что могу написать. А раз просто высказать свои чувства на бумаге было бы равноценно тому, что я сказал бы всё то же вслух, я решил это донести в понятной тебе форме. Ты уж извини, я не поэт, так что за качество не ручаюсь. — Раз так хотел донести понятно для меня, то написал бы уж на старый манер, со всеми правилами, что были до революции. Ты же знаешь, я всё никак не могу привыкнуть к этому новому устройству жизни. — Интонация его была до жути насмешливой и саркастичной. Шура сам был не в восторге от своего излишне эмоционального поведения, ведь всё время после смены власти он предпочитал быть как можно более сдержанным. Было ли это способом скрыться от лишнего внимания, вызвать жалость или же просто забыться в себе — не ясно. Даже он сам не мог это как-либо оправдать. — Прекрати уже, Саша. Я ухожу, так что до встречи. Надеюсь, что не до скорой, ты ведь не хочешь видеть меня, так? — Уралов вновь развернулся спиной к собеседнику и уже сделал первый шаг к выходу из помещения, но пока что выжидал ответа. — Именно, до нескорой встречи, Константин Петрович. И прошу, не называйте меня больше Сашей, меня это раздражает. Свердловск ушёл, хлопнув дверью, и оставил Невского наедине с собственными мыслями. — "Удивительно, у него неплохой слог. Даже Онегинской строфе попытался подражать... Видимо, не зря я ему прививал искусство в своё время..." — Уголки его губ слегка дрогнули в улыбке, но тут же опустились снова. Никакое впечатление не затмит этого ужасного поступка, и никогда и ни за что Александр не простит за него, просто не посмеет так унизить себя и свою покойную династию. Хотелось поскорее выкинуть всё это из головы, забыть о любой дружбе между ними и об этом разговоре. Но у Шуры всё же получается перебороть желание разорвать, скомкать и сжечь этот треклятый листок. Он складывает его вчетверо и суёт в карман пальто, а по возвращении домой прячет в Богом забытую книгу в глубине полок. Он клянётся себе, что если они когда-нибудь помирятся, он достанет эту бумажку и отдаст её обратно. Если же нет, то суждено ей будет проваляться затерянной среди книг до того момента, пока время не сотрёт её в жалкую пыль вместе с надеждами на возрождение дружбы.

***

Перебирая старые книги в поисках материала для чтения, Романов натыкается на один экземпляр. Поначалу томик ничем не привлекает, и потому перемещается с полки в сторону для удобства. Внезапно из почти склеившихся страниц выпадает мелкая бумажка, довольно старая на вид. Раскрыв её, Саша тут же вспоминает своё давнее обещание самому себе. Уже в следующую встречу с Костей мужчина передаёт ему этот лист с просьбой прочитать тогда, когда тот вернётся домой в Екатеринбург. Так и происходит, и вот, круг замкнулся. Замкнулся на том, что дружба, пронесённая с детства, вернулась в нормальное русло, и даже спустя столько лет и испытаний они остаются друзьями. Лучшими друзьями. Сожаления и извинения больше ни к чему — они останутся таковыми до самого конца, и ничто уже не сможет этому помешать.