май осень целовал

Кисаки всегда приносил с собой запах сгнивших листьев, холодным ветром сорванных с погружающихся в сон деревьев, спелых сладких ягод колючего шиповника и сухого вина. Весна только начиналась: растения распускались после своей долгой спячки, вылезая из-под сугробов, с крыш начинало звонко капать. Ханма широко раскрывает руки, крепкими объятиями встречая свою осень. Кисаки не возражает, но никогда не обнимает в ответ — осенние дни слишком пасмурны и холодны, чтобы тратить тепло попусту. Шуджи легонько выдыхает в светлую, крашеную макушку, под солнцем переливающуюся чудными золотыми листьями, прижимается ближе, кладя ладони на худую спину. Под плотной тканью темного пальто четко ощущались выпирающие кости. Пейзажи проносились мимо, едва успевая мелькнуть на периферии зрения хотя бы на секунду. Тонкие руки крепче обвиваются вокруг его торса, Ханма усмехается, прибавляет газ, и мотоцикл, грозно рыкнув, с удвоенной силой рванул вперед по ночной дороге. В ушах шумит, свежий воздух бьет в лицо, из последних сил цепляется за кончики черных ресниц, обрамляющих глаза цвета октябрьского пасмурного неба, забирается под одежду, царапая кожу порывом почти осеннего ветра. Редкие машины, встречающиеся на трассе, сигналят им вслед, подрезанные хохочущим Ханмой. Мимо них проносится сладкий дурманящий май, оставив теплый след на щеке. Мотоцикл тормозит на обочине, чуть бурча, словно древний старик ворчит на погоду. Они уехали куда-то далеко от города, остановившись у безымянного пустыря. Трава на поле сухая и жухлая, она хрустит под ногами словно упавшие ветки в лесу. На секунду Ханме кажется, что сейчас осень, но прорастающая местами изумрудная зелень указывает на подступающее лето. Кисаки стоит к нему спиной, смотрит на небо, подняв голову вверх. В его глазах отражается полная луна, окруженная крошечными точками белесых звезд. У ног расстилается полупрозрачный туман. Время ускользает из их пальцев словно песок. Кисаки поворачивается и глядит безучастно, лишь на дне сизых глаз мелькает печаль. Ханма подходит к нему, встает рядом. Они молчат и не уходят, пока щеки не немеют от холодного ветра, а на горизонте не появляется первый луч майского солнца. Сначала на календаре менялись дни, потом недели, а затем и месяцы. Время замедлило свой ход: ночи становились все длиннее, а может дело в обыкновенной бессоннице. Ханма потирает пальцами потяжелевшие веки, вертит в руках ржавые ключи с потертыми брелоками. Дверь квартиры за его спиной закрывается с тихим хлопком. В подъезде темно, сыро и холодно, на первом этаже одиноко горит единственная работающая лампочка, изредка мигая, то и дело норовя и вовсе погаснуть. Шуджи неспешно спускается вниз, шаркает ботинками, ключи в кармане звонко дребезжат на каждом шагу. На улице идет снег: белые хлопья, планируя в воздухе, медленно оседают на грязную землю, путаются в волосах. Осень ушла, сменившись зимой. Изо рта вылетает облачко пара. Вокруг тихо, лишь где-то вдалеке слышится гул машин, Ханма ежится, плотнее кутаясь в куртку. Промозглый январский ветер обжигает кожу. Ворота — обыкновенная калитка скорее, — открываются неслышно, даже не скрипнув ржавой нижней петлей. Ханма закрывает ее за собой, и все звуки исчезают, словно отрезанные от этого мира. На кладбище царит действительно мертвая тишина, он бы наверное даже засмеялся, не будь прямо перед ним аккуратная могильная плита с ровными буквами «к и с а к и т е т т а». Ханма вздыхает, садится рядом, достает благовония. Щелчок зажигалки, и воздух наполняет запах его осени, смешанный с легким, едва заметным весенним бризом. Руки дрожат не то от холода, не то от горечи, скопившейся где-то на дне легких, когда он сметает снег с шероховатой поверхности монумента. Невесомые снежинки кружат перед глазами, сплетаясь между собой словно в каком-то танце. Луна давно скрылась, пряча свою молочную белизну за плотной пеленой седых облаков. Ханма печально улыбается, касаясь каменной плиты, обводит кончиками пальцев ровно выбитые иероглифы. Промозглый зимний ветер обволакивает все тело, словно высокая волна в бушующем море утягивает на дно незадачливых моряков. Шуджи прижимается губами к холодному граниту, закрывая глаза, на секунду в нос ударяет запах сладких ягод, сорванных с колючего куста шиповника. На плечо, размеренно планируя в воздухе, опускается золотистый лист, упавший с дерева. Края его загнулись от холода, потемнев на кончиках, а сам он на ощупь был тверд как картон. Ханма смеется. Его осень ушла, оставив напоследок лишь мимолетный запах можжевельника и горящий золотом листок, сорванный с дерева.