Прости

      Хёк не помнил, сколько уже тут сидит. По его ощущениям, часа два. Из-за запертой двери уже не доносится никаких звуков. В основном это была его единственная сестра, которая старалась донести до него что-то. Но он не слышал. Он не хотел никого слышать.       Кроме Хёна. Лидер отчаянно хотел услышать биение его остывшего сердца.       Почему это произошло? — этот вопрос вертелся в его голове словно ядовитая кобра.       Это бесполезно, и Хёк это знал.       Хёку стыдно и ужасно совестно. Особенно когда он плавно опускается перед бездыханным телом того, кого ожидал увидеть мёртвым в последнюю очередь.       Он ведь был самым сильным, ведь так? Да чего, благодаря Хёну выжившие оставались выжившими!       И Хёк знал это с самого начала. Знал, что если Хён захочет, то все в этом конченом домишке сгинут к чертям!       И прямо сейчас, когда он дрожащими руками охватывает тело за плечи, прижимает к себе, и смотрит в тёмные остекленевшие, полные боли и страданий, глаза, но до чего же они были прекрасны, лидер плакал.       Плакал от того, что не успел сказать Хёну самого важного.       Так хреново ему ещё не было. Даже когда он узнал о смерти отца, он не чувствовал этой тяжести на душе, которая буквально окутывала его и сдавливала до ужасно беспомощного состояния.       Почему он его оставил? — да, может, Хёк не выражал своего отношения к Хёну.       Хёку вдруг захотелось разбить свою голову об стену. Или прошептать что-то по типу банального "прости меня, Хён", но слова тугим узлом застряли в горле, пропуская только имя любимого человека.       Он был готов отдать свою жизнь в обмен на жизнь Хёна, но он не мог.       — Хён... — "я люблю тебя" осталось так и витать в воздухе. Мягкими губами Хёк касается виска Хёна. Он грязный: весь в засохшем поту, крови и налипшей пыли.       Лидер старается не смотреть на зияющую сквозную дыру в чужой груди, но взгляд сам тянется к ней.       В голове вертелся тот момент, когда Хён пошёл наверх. Тогда он сказал "пока" с грустной улыбкой и захлопнул за собой железную дверь. Похоже, Хён знал, что больше не увидится ни с кем из знакомых. Что погибнет.       Почему ты не остановил его? — это голос совести или монстра? Как-то всё равно на такие мелочи. Всё равно на этот голос, на остальных, которые остались на первом этаже, на себя, в конце концов. Не всё равно было только на тело, которое Хёк продолжал держать в руках с какой-то нелепой детской надеждой на лучшее.       Почему...? — Да заткнись ты уже!       Хёк понимал, что уже даёт слабину монстру, что контроль почти исчез и...       В его голове пронеслись мысли о живом Хёне.       Не ненавидеть этот апокалипсис всем сердцем было просто невозможно, но познакомились бы они, не случись всего этого? Вряд ли. Хён даже не выходил из своей квартиры с самого момента своего заселения. Он даже наметил день суицида, двадцать пятое октября. Кажется, его жизнь была намного хуже, чем жизнь Хёка. Поэтому он так легко говорил о своей смерти?       Но живой Хён был лучше. И, конечно, намного эмоциональнее, чем труп. Наверняка ещё раз бы врезал по лицу за поцелуй. Или бы ответил взаимно?       Успокоиться невозможно. Не когда Хён рядом. Даже если уже не слышит и не чувствует ничего.       Как долго Хёк бы ещё продержался, если бы не...

Так ты хочешь быть рядом с ним?