Второй шанс

— В девять в кабинете, не опаздывай. Это не разговор с подчинённым и даже не с приближённым: его улыбка широкая, как у Чеширского кота, льстящая. Огай всей ладонью вплетается в непослушные всполохи пламени. — Босс, Накахара не может сегодня в девять, у них с Осаму задание. Он смотрит на неё жёстко и тяжело, в некотором роде пренебрежительно и раздражённо. Коё стойко выдерживает натиск, прикрывая искусанные губы веером. Ей страшно. Ей чертовски страшно исчерпать всё терпение Мори. Но страшнее потерять Чую. — Оу, я не помню ничего подобного в ближайшую неделю, — яркий акцент исключает неверные смыслы. Брови едва дёргаются, — когда же госпожа Исполнительница успела тебя украсть? — мальчишка с трудом понимает игру взрослых, бегло перебрасывает взгляд с одного на другого. И по тону Коё понимает: она ходит по неебически тонкому льду. Озаки вздрагивает на последних словах, отчего чужая улыбка ширится, а рука, заключённая в белую перчатку, спускается ниже. Однозначно ниже. Глаза Чуи округляются, в груди закипает возмущение (это домогательство, твою мать!), но ему хватает благоразумия прикусить язык. Он искоса посматривает на Босса, медленно догоняя происходящее. Ну как. Уже догнал. — Извините, Босс, моя оплошность — я забыл сказать. Накахара в привычной манере выгибается и чешет затылок, делая максимально скорбный вид и отстраняясь от навязчивого прикосновения. Дешёвый спектакль — Огай понимает сразу же. Он подозрительно щурится, осматривая обоих. Коё плохо, её мутит и давит, словно без кислорода. — Какими же рассеянными стали члены Исполнительного Комитета! Театрально охает, посмеиваясь. Иногда Мори душка. Хлопает по спине пару раз — все друзья так делают! — и улыбается так тепло и невинно — мухи не обидит, при этом заглядывая в самое нутро. Переворачивая вверх тормашками всё душевное равновесие. Медленно и основательно, растягивая мучения и замораживая время. Теперь Чуя знает это по своему опыту. Он физически ощущает мокрый, липкий взгляд, словно щупальце, пробравшееся под рубашку и сжавшееся вокруг живота. Его мерзкую ледяную слизь, стекающую по бёдрам. Острый кончик, кружащийся у копчика. Грудь сдавливает агоническмм спазмом. Коё приобнимает его за плечи, накрывает длинным рукавом, создавая плащ. Щит. Под ним спокойно и легко. Потому Чуя и жмётся к тёплому боку сильнее нужного. Мори хмыкает. Он понимает. *** — Босс, у нас с Накахарой зачистка правого берега. Входит беспардонно, как к себе домой, пусть и бывает там реже. Дазая ничуть не смущает положение напарника: на коленях Мори с развязанным галстуком и раскрасневшимися щеками. На углу стола сверкают полупустая бутылка коньяка и два гранённых стакана. Один чистый. Не будь у него склонности к самоубийству во всех её проявлениях — пулей вылетел из зала. — Чуя сейчас занят. Сквозь зубы шипит Огай, сверля наглого мальчишку взглядом. И не убить даже — пользы приносит много. Под руками чувствуется дрожь. — Оу, в таком случае ещё очень свободны запасы оружия. Он строит невинное моську, прикладывая палец к пухлым губам. Страдальчески вздыхает, словно ему есть дело до тех несчастных ака-47 и гранат. Ему и до Чуи дела нет, это Коё попросила. Именно. — Тц. Осаму внимательнее подмечает детали — Озаки будет требовать рапорт. И, не признаваясь даже самому себе, это будет единственный рапорт в его жизни, который он напишет во всех подробностях. Ладони в белом откровенно уродливо смотрятся на чужой талии, по-девичьи узкой и хрупкой. Весь он несуразен и нелеп рядом с ним. Сжатые кулаки Чуи мелко подрагивают, сведённые за шеей Босса. У самого него болезненный вид: бледный-бледный, скованный и принуждённый. Дазай не думает, что выглядит также. (Нет, он совсем точно выглядит иначе!) — Иди. Огай разжимает тиски — именно так воспринимаются тонкие пальцы на теле — и откидывается на спинку кресла. Ширинка недвусмысленно топорщится. В сознании Осаму невольно всплывают воспоминания о том, что он должен был бы сделать сейчас. Чую ведёт, откровенно развозит, и перегарный запах тому следствие. Он хватает со стола родную чёрную шляпу и, не смотря в глаза «ангелу-спасителю», пошатываясь, вылетает из кабинета. Дазай успевает заметить на его щеках слёзы и злость. Грубый отпечаток стыда. — Скажи, накануне ты не разговаривал с Коё? Этот тон парень узнает из тысячи. Режет воздух-кожу-душу, приказывает и подчиняет. Обманчиво дружелюбный, прикрытый оскалом-улыбкой. Он привык называть это «перевоплощением» из человека в Босса Мафии. — Нет, был занят самоубийством. Дазай вольный и непокорный, грёбанный ветер над морем. Отвечает, непринуждённо пожав плечами, и на пятках разворачивается к выходу. Дазай легкомысленный, бесцеремонный и бесстрашный — Мори ценит эти качества, но иногда хочет сломать мальчишеское горло собственными руками. Чтобы почувствовать сбивающийся скач пульса и затем его равномерно отсутствие. Чтобы заглянуть в глаза и увидеть в них хотя бы подобие страха. Мори знает способ лучше. — Осаму. И лишь слово — лезвие к горлу. Холодное, острое, на грани. Один — тонкая струя крови, два — мучительная смерть. Шаги прекращаются. Парень хмыкает, опять оказавшись правым — самый ожидаемый исход ситуации. Интересно, Коё о таком подумала? — На колени. (Имеет ли это сейчас значение? Имело ли когда-то?) Огай снимает перчатку, путая пальцы в мягких кудрях. Волосы Дазая шелковистые, но непослушные: вьются во все стороны и лезут в глаза, топорщатся между фаланг тёмными всполохами. Особенно Мори нравится сжимать пушистую копну на затылке, стягивая кожу до тихого шипения. Осаму смотрит снизу-вверх своими большими иссиня-чёрными глазами с линией слёз и само понятие «справедливость» вызывает рвотный позыв. *** — Дазай? Коё взволнованно охает и накрывает и притягивает себе под бок. Она ведёт парня по коридорам до безопасного места, даже не пытаясь начать разговор. (Он не чувствует себя защищённым. Он знает: безопасных мест нет) — Всё чики-пуки, Озаза. И улыбается ей, как улыбался только для Одасаку — старательно и с хитринкой, высоко задрав подбородок. Женщина тяжело качает головой, украдкой осматривая мальчишку. Сердце наливается свинцом. Помятая укладка, скомканный ворот рубашки, съехавший галстук и… запёкшаяся в уголке губ кровь. У основания языка оседает кислота, предвещающая тошноту. В глазах на секунду плывёт мир, единственный фокус — яркая бордовая ранка в уголке не менее ярких губ. Запёкшаяся. — Ты мне не мать. Резко и грубо замечает Осаму, но выбраться из-под своеобразной накидки не пытается. Не хочет, не видит смысла — какая разница, Коё не отпустит. — Я знаю. Вернув самообладание, отвечает женщина. Голос не дрожит, лицо украшает привычная полуулыбка и полуприщур. — И у тебя просто ужа-асно получается ей быть. Он тянет слово, делая тысячу акцентов. Озаки знает и без него. Член Исполнительного Комитета и материнство сочетаются разве что в её утопичных фантазиях. В реальности Босс — Мори, яснее любого аргумента. Они идут в тишине под цокот каблуков и шелест плаща. Коё не думает, что мальчишка чего-нибудь ждёт: речей или особых фраз. Она не представляет, что у того на уме и в душе, подозревая отсутствие и того, и другого, но всё равно отчаянно пытается отыскать нужное. Так абсурдно-глупо. Изначально затянувшееся молчание становится удобным обоим. — Но даже так ты отличная мать для Коротышки. Озаки удивлённо вскидывает бровь, едва заметно косясь на мальчишку. Она ждёт правду, очень болезненную и жестокую правду — в этом весь Осаму, чтобы честно и навылет. Но ещё до слов приходит необъяснимая лёгкость. Такая… желанная. Затишье перед бурей. Их отношения партнёрские? Дружеские? Родительские? Коё не ощущает его ребёнком — никогда им не был — и не чувствует партнёрского холода. Другом Дазая был Сакуноске. Может она — очередная игра младшего Исполнителя? — Ты подложила меня — это факт, но позаботилась о Накахаре. Я, конечно же, дома расплачусь от обиды, напишу пару слезливых песен и разошлю их всей Мафии… Он активно жестикулирует, мотая головой из стороны в сторону, кривляется, вырывая сдержанный смешок. Но Коё слышит — очень хочется перестать — и её сердце сжимается. Губы немеют, застывают, как при стуже, и не размыкаются. — Ода заботился о детях, — она знает всю историю с подачи Огая, оттого становится лишь дурнее, — не стану отрицать твою конченную натуру, Коё, но я тебя уважаю. И смотрит в самое пекло души своей выжженной и истощённой. Прямо, открыто, внимательно. — Не подведи доверия — спаси Чую. Она несколько растерянно кивает, убирая руку с худого плеча. Дазай задорно машет на прощание, перебегая дорогу. Чёрный плащ скрывается за поворотом. «Спаси» — Коё постарается. Даже спустя побег будет стараться. Даже спустя предательство. Хотя бы ради него.