Отражение

Он стоит, голыми ступнями упираясь на холодную плитку ванной, только кажется, что это ничего не стоит, он весит в воздухе, если даже вообще существует. Нет. Он существует, определённо, глаза слабо светятся, волосы все такие же сухие и кажутся темнее чем есть, а кожа и губы сухие. Он может ощутить лёгкие шелушение кожицы губ, угловатые скулы и неровности вокруг глаз. Это так странно ощущается. Словно не он это, не он трогает себя и не он ощущает. Он сам, где-то далеко, как облака, или солнце, а может окраины морей. Он хочет море. Хочется снова тёплый песок и влажный воздух, мягкий холодок и тени, что неистово следовали за ним, обнимали и защищали. Только вот сейчас ванная слишком светла, свет отражается от всех поверхностей, словно насмехаясь на хозяине места, но она все равно при этом кажется слишком тёмной и сковывающей, или это именно для него. И он снова видит прямые смольные волосы, даже если его каштановые и очень пушистые, бледную кожу и глаза снова отдаются фиолетовым. Его волосы, как и у отца достают до плеч, даже чуть ниже, слишком много было всего чтобы оставаться на месте и заметит длину, а сейчас стоя, в месте что когда-то он называл домом, он видит. Идеальное сходство. И он берёт ножницы, лезвие блестит, словно не настоящие и с резким рывком волосы падают на раковину волнами. Он снова собирает маленький пучок в пальцы, отрезая и отпуская, давая волосам разлететься. Только это не даёт никакой свободы как он хотел, он только похож на бездомного кота. — Ты похож на воробушка. — мягко, словно ветер, произносит мужчина у двери. — Такой же потерянный и лохматый. Или воробья. Лололошка сразу устанавливает взгляд с тьмой сзади, он устало прикрывает глаза, опуская ножницы на раковину с тихим звоном. — Арнир? — тихо уточняет Лололошка, ему не требуется полностью произносить вопрос, его поймут. — У него какие-то важные дела появились, — легко поясняет Санфиш, подходя ближе и подхватывая сам ножницы, вертя их в бледной руке. Боги все практически на одно лицо, все они созданы из звёздной материи, практически белые и с глазами что светятся звездами, у него сами они немного светятся, как тот кого приняли боги. — Помочь? — Ты же сам уже решил. На него усмехаются, а Лололошка качает немного головой, откидываясь на чужие руки, полностью расслабляясь. Это странно, он не чувствует рук, только едва слышные лязги ножниц и то, как его мягкие кудряшки чутка тянут, а ещё лёгкая тяжесть. — Ты скучаешь, да? — тихий вопрос, на который хочется надломленной смеяться, громко и со слезами на глазах, но он только кивает, отрешенно смотря в стену, как будто ему на самом деле все равно. Не он видит отражение своего отца, за ним не следуют тени, которые вместо соли моря, отдаются сладостью и смертью, вкусом праха. И определённо не он откидываясь в холодные подушки желает чтобы там оказались чужие руки, что мягко проведут по его волосам и спокойный голос пожалуется что он не ухаживает за собой. — Мы тоже, — тихо выдыхает Санфиш. Они тоже скучают, скучают по другу, напарнику и брату. Скучают по проницательному взгляду, всегда ожидавшему их чашке чая и какие-то безделушки на столе, из очередного мира. Но взгляд больше не цепляется за камушки на столе или на стуле не весит накидка. Только тишина. Нет, Междумирец никогда не был многословным, скорее наоборот, слово не вытянешь. И все же, казалось, неправильно находится в тишине без инея на стекле, шелеста страниц очередной книги и мягкого фырканья. Это была своя тишина, с оттенком льда и запаха чернил. Дом. Одна из частиц дома. Сан пытался цепляться за Арнира, но тот отодвинулся и пытался уйти в работу. Это было больно, но понятно. Арнир был дальше от всего от людей, от эмоций и чувств, а также имел привычку сбегать от того что не понимал. А теперь тугая боль в груди, сковывает по рукам и это больно. Словно ошейник. Лололошка такой же, пытается сбежать от своих чувств. От разрыва связей, фраз «навсегда» и слов любви. Вот только Лололошка вырос все равно среди людей, людей что привязываются, любят и уходят. Ему вольны эти связи. До этого именно они были постоянным, но даже они не вечны (курсив). Горько шепчет голос в голове. Шатен устал, устал бежать, бежать так сильно чтобы не остаться на месте и все равно возвращаться назад. Руки крестные мягкие, спокойные и кажется, что он словно держит нож, который страшно отпустить, даже зная что это единственный вариант. Он либо сам кинет, либо его собьют чётким словом. Его легко поглаживают по голове, и руки трясутся. Те дни что он не мог спать показывают свои последствия. Опуская глаза, он кидает воображаемые нож, разбивает собственную платину. Чужие руки обвивает его за плечи, бросая ножницы в раковину, и прижимает груди. Он икает, подавляя всхлип, и поворачиваясь, падает в объятья. Его подхватывают, словно ребёнка ловят. Ребёнок, который играет и его покидают в воздух. Только в «воздухе» приходит понимание что его могут не поймать, ветер ледяной и чувство одиночество обнимает, своими скользкими руками. Это страх, что длится дольше чем хотелось и кажется, задыхается. Но в конце концов ребёнка ловят, не разбивается, и он расслабляется, плача и мечтая, чтобы этот момент продолжался. На него тихо шикают, пытаясь успокоить, но Лололошка не может больше держаться, он ломается. — Я, я. — он заикается, цепляясь сильнее и колени подгибаются. — Я виноват. — шепчет. — Виноват, виноват…виноват! Голос становится громче, словно он все ближе подходит к какому-то краю, пока отчаяние не просачивается полностью и он срывается. Санфиш обнимает, придерживая и принимает все его эмоции. Тонкие руки сжимают рубашку, чуть ли не разрывая ее, но как-то все равно. Его племянник тонет. Тонет в страхе, собственных чувств, обязательств и вине. — Я не должен был! Это все моя вина! — Лололошке кажется что внутри что-то раскалывается когда он произносит это. В районе груди боль, на месте парного браслета с отцом чудится ожог. Он виноват. — Это был его выбор, — через боль произносит Первый, чувствуя, как его племянник на мгновение замирает и надломано смеётся. — Он это сделал из-за меня, он бы не выбрал другое. И они оба это знают. Санфиш выдыхает, целуя чужую макушку и тихо мурчит, как когда-то давно, когда Лололошка был маленький и просыпался с криком, он даже не мог объяснить, чего так боялся, только вечное «темно» шептал. А Сан свернулся рядом с ним, тихо мурлыкал на своем языке. У богов свой язык, смешанный со множество человеческих и давно утерянных. В шесть Междумирец объяснял ему основы, сам даже не помня откуда знает язык, а ребенок с интересом слушал, свесив голову, и только позже научился воспроизводить похожие звуки. Было решено обучать его языкам, что использовали люди, иначе они не понимали друг друга. Больно вспоминать то что не повторить. Больно снова и снова доставать третью кружку, видеть нетронутые украшения, коллекцию необычных камней, зная что она никогда не станет больше, смотреть на карты, те самые что Междумирец таскал в комнату, вытягивая их и заставляя играть. А потом это стало традицией, раз в месяц в последний день месяца собираться и раскладывать пасьянс. — Мы вроде пропустили прошлый конец месяца, хочешь разложим пасьянс? — тихо спрашивает мужчина, получая смешок. Лололошка кивает и сглатывает ком в горле, скомкано улыбается и поднимает глаза. Санфиш мягко улыбается, пальцем убирая слезы и целует в лоб.