Звезда, что пала

Звезда падет — проси желанье. А коль слетит с ней голова, Так сохрани боязнь ты в тайне, Пока не присоединилась к ней ещё одна. Ни, Аль и Ру сливались прежде В одно единое, в один флакон. Их по характеру определить легче, А внешность всем дана идеюшкой одной. Один исполнен чувства гнева, Другой — совсем лишён эмоции момента. Венец творения, ребёнок Мела - Вот! Это идеал и «золотой» исход эксперимента. Пролился реактив, разбита склянка. Всех, кто с дефектом, смерть нагонит. А вот и алая тропа-беглянка! Ну что тебя, Изделье, сломит? Ты сам признай: поломан, грешен. Зачем оплакивать себя? Дай вскрыть, проверить: так ли смешан Отвар, что породил меня? Я буду нежен, обещаю. Дай отломить хоть кость одну. А, все равно на разрешение. Уж начинаю. Послушай, милый: Я. Тебя. Люблю.

АААААА. До невозможности больно. Дрянь, дрянь-дрянь-дрянь-дрянь! Помогите. Помогите! Вытащите меня отсюда! Пожалуйста! Прошу. Прошу… Спасите! АААААААААААААААААААА. Мне больно! Больно-больно-больно-больно! Очень! Мне… больно! Больно! Боль… Я!.. … . ! .

***

      Визгливый ветер завывает снаружи пещеры, швыряя в мою сторону горсти снега, совсем как дитя, резвящееся в белоснежных просторах. Что я делаю тут?! Зачем я здесь? Тело. Моё тело! Колотит в судорогах. Этому причина не погодные условия, песчинками льда забивающиеся в кожу настолько яростно, что она, не в силах сдержать подобное, крошится. Ещё тёплая кровь, проступающая тут же на месте царапин, застывает корочкой, заковывая в своеобразный панцирь. Но тупой крик пружинит от каменных сводов не поэтому. Я знаю, что передо мной. Оно вздрагивает сокращениями плоти, изгибается, двигается и даже касается склизким жизненным теплом земли вокруг, создавая оазис существования среди владений зимы. Сердце. Огромное. Капающее обволакивающей и практически тут же впитывающейся в разгорячённую землю густой слизью. Неизвестно, что может произрасти в почве, вскормленной подобным месивом. Это же клейкое дерьмо тянется слизеобразным следом садовой улитки от исходящихся жизненным соком сосудов до, собственно, моих ног, полностью вымазанных в этой жиже. Кажется, даже ещё не очнувшись, но уже имея силы двигаться, я пытался сбежать отсюда. Не слишком успешно, не слишком настойчиво. Но и я был не настолько восстановлен, чтобы соображать о происходящем. Иначе бы не валялся тут в полуобморочном состоянии мешком картофеля. Иначе бы помнил хоть что-то, а не строил догадки по представшему взгляду пейзажу.       Новый порыв брошенного в лицо снега вырывает изнутри очередной взвизг отчаяния. Тупая боль в голове аккомпанирует в темпе agitato пульсацией оставшемуся от Дурина органу. До безумства хочется захлебнуться в крике, который разнесётся звонким эхом-пересмешником по горам, толкаясь о высокие уступы гор, прыгая с вершины на вершину и, под конец, зарываясь в снежные шапки утёсов, затихнет глухой пародией на чувства. Нельзя. Не сметь. Практически вгрызаясь в плоть самого себя, закусываю губы. И обессиленно покачнувшись, скатываюсь обратно в углублённое гнездо скалистого купола каменных пород. Тут теплее. Тут безопаснее. Тут душнее. Неровные камни впиваются в руки, ноги, шею, спину. Будто специально заточены, чтобы надавить сильнее, разодрать и без того чувствительно болезненную плоть, довести до исступления и окраситься не только мерцанием. Бурая жидкость остаётся на выступах брызгами. Гранат… Своды пещеры — кожура, скрывающая под собой рубиновые зёрна, сочащиеся сладковатой терпкостью и навевающие желание застыть навсегда тут таким же мраморным изваянием, изредка, ближе к катаклизмам, плачущим кровью и поражающим своей божественной красотой. Только даже бессознательно я был готов замерзнуть насмерть скорее, чем задержаться тут, рядом с останками существа, вернувшими отобранное. Что уж стоит говорить о действиях в полном сознании. Они лишь станут не столь импульсивными, но изменить цель… Нет, не могу даже косвенно допустить подобное в мыслях.       Слёзы уже не слепляют ресницы в единое целое, не дающее раскрыть глаз. Лишь противными линиями солоноватости вычерчивают линии лица. Бесит. Надо придумать, придумать. Что угодно. Прочь. Прочь отсюда. Перекатываюсь на живот, приподнимаясь на колени, упираясь руками в чавкающую землю. Кружится голова, а перед глазами темнеет. Ненадолго, лишь на несколько мгновений. Но отступившие мушки перед глазами тут же заменяются стойким ощущением подкатывающих позывов рвоты. Подтягиваюсь к ближайшему сверкающему гранатовому зерну-агату. Трясущимися руками пытаюсь раскачать его, подрыть почву, перемежающуюся с гранитом, вытащить несколько осколков тепла за собой. Мерзкий скрип ломающихся об камни ногтей вызывает очередную пляску мурашек и горестный выдох от ощущения сдираемой кожи. Поддетый в нужном месте, почти-рубин рассыпается тлеющими осколками. Судорожно сгребая его в охапку, на ватных ногах — когда я успел встать? — спотыкаюсь к ведущей вверх, к свободе, дорожке. Практически взлетев ввысь по скатывающимся под тяжестью тела камням, на секунду замираю на месте. Лишь на мгновение. Вдыхаю колючий воздух, не отдающий гнилостным привкусом, впивающийся в язык сладковато-разлагающимся оттенком. И тут же расплачиваюсь получением пригоршни льдинок, не преминувших забиться в уши, нос, зарыться в волосах и даже уколоть рефлекторно закрывшиеся веки.       А дальше? Что делать дальше? Действовать в любом случае необходимо быстро. Ныне обжигающие руку обломки с минуты на минуту потухнут. Но насколько хватало возможности видеть из-под ладоней, заслоняющих порывы метели, я не мог различить тропу, ведущую куда-то.       Так. Ладно. Вдох. Выдох. Чтобы понять, куда идти, надо забраться на высшую точку. А её представительницей можно полноправно считать гору, возвышающуюся массивной стеной прямо за моей спиной. Задерживаю дыхание, интуитивно отшагивая в сторону несколько раз, прежде чем позволяю себе обернуться, оценивая свои шансы на то, чтобы осуществить задуманное. Останавливаюсь лишь когда понимаю, что головокружение, вызванное недостатком кислорода, уже становится серьёзной помехой для дальнейшего передвижения. Выдыхаю, тут же алчно втягивая новую порцию воздуха, болезненно-шершаво катящегося по горлу вслед за слюной. Хотя бы расстояние от пещеры смог отшагать порядочное. Ну, точнее, метра два, но тоже хорошо. Задрав голову вверх, быстро пробегаюсь взглядом по каменистому серпантину. Где-то даже мерцает точечка огня, почему-то пылающего в одиночном геройстве. И чуть поодаль такой же блеск. И ещё чуть дальше. Почти как созвездия вне небес, но вычерчивающие тропу для путников или обитателей этой дороги, а не просто сверкающие в вышине недоступными образами, предсказывающими судьбы. Надо постараться успеть добраться до туда. Благо, склон выглядит достаточно неровным, чтобы можно было залезть по нему. Почему я не могу просто пойти по тропе, выходящей из пещеры, как поступило бы любое нормальное существо? Всё просто. Я видел принадлежащую человеку руку там. Торчала она из сугроба и выглядела чрезвычайно реалистичной. Настолько реалистичной, что изначально я почти принял её за корягу. И только повторно вперив взгляд в неё понял, что никакой это, чёрт его побери, не берёзовый корень. Туда лезть банально неразумно. Кто знает, что же случилось с владельцем этой части тела? Повторять его судьбу не хотелось бы. Поэтому оценить с высоты ситуацию и построить маршрут по выходу отсюда требуется как ничто иное. Сказано — сделано. Перемахнув через особо впечатляющее нагромождение снежных пород, подбираюсь к горному подножью. Благо, вытаптывать белоснежные следы в рыхлой перине для этого пришлось совсем недолго: минуты две от силы волочиться, будучи подгоняемым отрывистыми завываниями ветра в спину.       Кладу свободную ладонь на каменную преграду, уходящую высоко вверх. Не дань уважения громадине — заминка. Второй рукой стискиваю теплеющий кусок минерала, так неестественно болтающийся в пальцах. Нельзя оставлять. Секунда промедления. Прикусываю зубами вложенный в рот агат. Другого варианта не вижу. Руки должны быть свободны для подъёма, а положить или примотать к ноге нечем. Что же… Вперёд, отважные покорители вершин. И помните: ни при каких обстоятельствах не глядеть вниз, тоскливо провожая сорвавшийся внезапно на дно камень, представляя на его месте себя. А лучше в целом поменьше размышляйте, какие формы можно принять в случае неудачного восхождения.       Уступ за уступом. Метр за метром. Молитва за молитвой. Архонты, Селестия, Бездна, Прогресс, Рейндоттир да даже Дурин. Клятва за клятвой. Помянул поимённо каждого, чьё имя самозабвенно можно выплакивать ради поддержки худо-бедно теплящейся надежды. Вдохновеннейшие обещания творить лишь добро и мир во имя других, платя равновесию мирскому за свою удачу. Лишь бы справиться. И у меня удаётся. Без шуток. Да, я смог! Творец, это невероятно! Слышите? Я! Справился! Осталось каких-то пару метров, не более. Прямо сейчас я не рыдаю от счастья лишь потому, что это чревато ослаблением и без того трясущихся в изнеможении конечностей. А давать волю чувствам за несколько шагов до победного рывка… Тупо. Ну нееееет. Проклятье. Нет, пожалуйста, нет! Твари, поэтому и не надо раньше времени радоваться. Агат захрустел под зубами и превращение в пыль с последующей потерей источника тепла уже не иллюзорная грядущая угроза, а реальная опасность. У меня в запасе около полуминуты на то, чтобы последние несколько рывков опрокинули вздрагивающее спазмами счастья тело на поверхность горной дороги. Иначе… Нет. Нельзя думать о таком. Лишней уверенности в своих силах не добавится. Всё наоборот. Вполне возможно… Соберись. Не время быть тряпкой. Давай. Это даже не невозможно. Любой придурок сможет. Чем я хуже? Я не… Я не ничто. Я смогу. Если опять умру, докажу обратное.       От нервозности руки крепче цепляются за выступы. Но и оторвать их сложнее. Ладно, не беда. Практически костенеющие пальцы один за другим перемещаю все выше, телом вторя своим же движениям. И знаете что? Это действительно помогло. Один рывок. Второй. Постепенное перекидывание себя на том, что именуют «вторым дыханием». Хотя в моём случае было бы логически ближе «издыхание», ведь с настолько безалаберным поддержанием дыхательной системы мало кто протянул бы долгое время. Но ключевое тут то, что я добился своего. И вот он я, стоя на четвереньках, отплёвываюсь от привкуса горечи. По-хорошему бы стоило обернуться назад, пафосно и брезгливо разглядывая преодолённое. Да только слюна, окрашенная в алый скрипучим порошком, доходчиво объясняет простую истину: простояв нагим в подобных погодных условиях, можно вновь покорить это же расстояние. Уже сверху вниз. Уже за считанные секунды. Уже давя в груди вопль отчаяния. Поёжившись, предосудительно отползаю, параллельно пытаясь встать. Подвиги подвигами, а путешествие ещё не закончено. Агат буквально рассыпался прахом, а огонь полыхает всего в метрах десяти от меня. Этого расстояния недостаточно, чтобы согреться, но достаточно, чтобы подогреть надежду. Но даже если второе является приоритетом, то первое всё ещё нельзя забывать. Выходит, пора вновь соскабливать себя со снежной перины. Тем более что, кажется, на расстоянии «протяни-руку» от меня проступают очертания входа в пещеру. Воодушевлённо подлетев к деревянной конструкции, блаженно жмурюсь, когда тёплые волны воздуха начинают лизать тело. Но, не забывая о том, что всё ещё стоит держаться настороже, вскидываюсь, рассматривая содержимое пещеры. Нет, это не постоянное обиталище кого-то, даже мельком взглянув, можно определить, что жить тут на постоянной основе невозможно. Но отсутствие пыли, разбросанные бумаги, кострище… Если я собираюсь подчистить запасы одежды и еды этого существа, надо действовать быстро. Хозяин — или хозяйка? — пещеры не станет слишком долго шататься по округе пьяной птицей. Необходимо быстро сгрести нужное и утаскиваться куда подальше, задницу спасать свою. Это уже будет проще. По дороге, закиданной деревьями, булыжниками и скалами легко и подниматься, и прятаться. А уже оценив обстановку смогу понять, как добраться до безопасного обиталища. В худшем случае подкараулю владельцев столь удобного местечка во сне, составляя за них завещание, в котором эта пещерка отойдет мне путём наследования имущества мертвецов.       Мотнув головой, с тягучим сожалением киваю на прощание успевшему мне полюбиться своей очаровательностью факелу. Ступаю вновь в морозный воздух вне круга света. Отсчитав про себя до пяти для смелости, ныряю в чужое обиталище.       Шкафы, склянки, наполненные чем-то подозрительным, алхимический станок, мольберт, пробковая доска с пришпиленными набросками людей и какими-то мелкими пометками, стол, заваленный распечатанными письмами, какими-то фотографиями, карандашами и детскими книжками. Почти не стесняясь, вышариваю нужное мне, совершенно не обращая внимания на подробности жизни столь необычной особы. Пока до меня не доходит, что на фотографиях, прилепленных на тот же стенд с рисунками, в разнобой скинутых на столе и просто валяющихся на полу, изображён не человек. У человека не может быть крови, наполненной густым переливом тёмного индиго. Я давно выяснил, что у неё должен быть четко определённый оттенок. Тут не просто нестандартная окраска. Это не цвет, подобный радужке, разнящейся от человека к человеку. Если кратко, то красной эту жидкость делает избыток гемоглобина — белка, необходимого для дыхательной функции. Неудачное повторение его всегда каралось смертью создания. Всегда. Отклонение равно изъяну. Дефект. За это Она убивала без размышлений и исключений.       Довольно напрягающие воспоминания и выводы. Особенно в контексте того, что помимо Неё нашёлся ещё один, забавляющийся созданием жизни. Вот только этому ребёнку Науки повезло безмерно с творцами. Имея столь явные отклонения всё ещё сохранять жизнь… Даже не знаю, стоит ли начинать завидовать. Честно говоря, ощущаю стойкое желание выяснить это, втиснувшись в материалы, проколотые к изображениям существа, на каких-то фотографиях лишённом одних частей тела, где-то вернувшим первоначальный облик, в иных случаях — дополненным немыслимыми технологиями, где-то — окружённый агонией нахождения в стеклянном лабиринте.       Руки сами тянутся к листам бумаги, исписанным каллиграфически идеальным мелким шрифтом, будто вышедшим из-под пера машины, не человека. Слишком уж идеален. В сопротивление ему идёт размашистый и витиеватый, буквы в котором напоминают одна другую, и слова различаются не без усилий. Нервный смешок пробивается, когда во втором изящные символы отзываются как о Докторе. Вот уж истинно профессионален. Но, несмотря на некоторые трудности в понимании каждого символа в отдельности, общая суть посланий становится ясна почти сразу, если знаешь, куда смотреть. А будучи объектом, подобным «Кукле», как её — его? — именовали переписывающиеся, я знал, что стоит искать. И, кажется, я поторопился с выводами о чужом везении. Мороз, пробегающий по спине, был вызван не ветром, бьющим с улицы в затылок, а являлся последствием выяснения наполнения текста. Разум подсказывал, что это не мое дело, но…       –Näidise.       Резкий оклик заставляет вздрогнуть от практически животного страха, сразу же облепливающего всю сущность. Голос похож на обычный человеческий, скорее, принадлежит юному парню. Но откуда столько жестокой надменности в нём?       — Näidise. Положи. Тебе это ни к чему.       Листы бумаги выпадают из рук бесконтрольно, но оно и к лучшему. Подходящий ко мне озлобленно чеканит шаг, точно стараясь одним лишь звуком своего присутствия вынудить меня рухнуть на колени и начать молить о пощаде. Ещё большее провоцирование его показушным отбиранием материалов, спрятанных здесь от чужих глаз, не является разумным поступком. Кто знает, какие меры будут предприняты.       Сглотнув, оборачиваюсь, руками стараясь на ощупь найти на столе хоть что-то, что можно использовать как средство обороны. Даже пару секунд выиграть — уже прекрасно.       — Что, Бездна тебя побери, ты тут делаешь в подобном виде? Мало того, что я должен бегать и сопли тебе подтирать, так ещё и одеяльце из рук не упускать, чтобы, не дай Архонты, ты не сдох в какой-нибудь яме от холода?       Поражённый, вцеплюсь в стол до болезненных отдач в пальцах. Моё же прекрасное лицо, искажённое яростью, переливалось румянцем щёк.       — Что ты молчишь? Тебе вырвали язык или головой ударился до потери умения отвечать? Я пытать тебя должен, чтобы получить хоть что-то вразумительное?       Удивительно, но Её слова ему даже шли. Не искажали уродством агрессивности мягкие черты, но подчёркивали острыми тенями эмоций лучше всякого макияжа.       — Värdjas.       Юноша, по всей видимости раздосадованный (вернее сказать, что он был невероятно зол, но «злость» такое некрасивое слово. Вовсе не подходит к его описанию) моей заминкой, внезапно оказывается чуть не в плотную близко, хватает цепкой рукой меня за волосы и рывком развернув, с особым удовольствием впечатывает меня лицом в стол. Дважды. Головная боль тут же вспыхивает, действительно развязывая язык. Хриплю в ответ приветственное:       — Образец номе…       — Ты? — взвизгивает юнец, отпуская светлые пряди из тисков рук, чтобы тут же взяться за мои плечи. Возможно, этот жест был проделан для того, чтобы развернуть меня, но чуть не падая, понимаю, что ко всему прочему меня ещё и держат на уровне глаз, удивленно изучающих меня. Тут же агрессивный тон сменяется на лелейную ласку. — Прости, братец, не признал сразу. Уж сколько лет думал, что расстались мы с тобой. А тут такая встреча неожиданная. Порадовал ты меня, дорогой, своим приходом, ох как порадовал. Не держи зла за подобный приём, перепутал с одним… Prügi Что с тобой приключилось?       — Номе…       — Альбедо. — вновь перебивает воодушевлённое обращение улыбкой.       — Что?       О чём он говорит? Альбедо? Причём тут философский камень? Мне показалось, что в голубых глазах мелькнула издёвка… Нет-нет, чепуха. Он что-то хотел сказать, но я не понимаю. Брат не стал бы так поступать со мной.       — Меня. Зовут. Альбедо. Это моё имя. — отчеканил он, проходясь взглядом (и, кажется, ладонью) по моему телу. Но тут же восторженно затараторил дальше. — Не хочешь для начала одеться? Я понимаю, что стремление стать единством с порождениями природы заложено в нас с момента появления на свет, но обществом принято скрывать даже столь изящные достоинства. Тем более на Хребте холодно, сам знаешь. А не бояться отморозить себе все части тела слишком смело. Так легко и простатит получить. Я выдам тебе одежду. Если есть пожелания в стиле, скажи, иначе придётся полагаться на мой вкус. И почему ты весь в крови? С кем-то уже успел влезть в драку?       — Ох, я рад за тебя. — неловкие поздравления смущённо вертятся на языке, не решаясь похоронить под своим количеством собеседника. — Раз даже имя получил, то ты действительно великолепен. А рассказывать долго. Мне действительно не помешало бы одеться. Да и оттереть эту пакость тоже не помешало бы. Ты прав. Но это на пару минут, провести по коже снегом и всё сойдет, не переживай. Одежду на твой вкус.       — О, хорошо. Как скажешь.       Радостно потянув губы в улыбке, перехватывает моё запястье, устремляясь к выходу из укрытия. На неловкие отнекивания брат отрицательно мотает головой, отчего светлые локоны мотаются по плечам. Практически тут же сгребая в руку снежный комок, начинает им растирать размытые пятна грязи, а как только он принимает отвратительный бордовый оттенок, откидывает его, заменяя новой пригоршней.       — Уже посинел от холода. — внимательно подмечает он, уверенно тыкая пальцем в кожу, действительно имеющую характерный для замерзающих оттенок. — Не трясись так, сейчас отогреем тебя. А, и это, — протягивает заботливая ладонь белоснежный комочек, — Приложи к голове. Будет не так больно. Возможно, я перестарался.       Благодарно киваю и послушно перехватываю отданное, осторожно поднося ко лбу. Поморщившись от пронзительной боли, с удивлением отнимаю руку, разглядывая расплывающиеся бурые пятна на ослепительно белой поверхности. Машинально прикладываю леденящий комочек обратно.       Кажется, руки брата знали, как действовать… Стоп. Почему он не смог отличить меня от Кого-то-там и чем был так ожесточен на него?       — Спасибо. Альбедо, послушай.       — М? — даже не утруждаясь в поднятии головы, он нечленораздельно что-то выговаривает себе под нос, продолжая с каким-то упоением вертеть меня, разыскивая пятна, требующие уничтожения.       — Тот, кого ты искал… Он мёртв.       Что ж, это возымело эффект. Прекратив прощупывать меня, брат выпрямился, вопросительно вглядываясь в мои глаза. Но хуже всего было то, что столь прекрасное лицо не выражало и капли сочувствия. Отвращение, раздражение — они были. Поджимая губы и кривя брови — эти эмоции открыто презирали умершего, но никак не провожали печалью его дух в иную жизнь.       Сглотнув, понимаю, что чувство безопасности, так радостно найденное в образце… Альбедо, постепенно оцепляется привычным, но почти позабытым раболепным трепетом. Словно стоящая передо мной Женщина… Нет-нет. Это определённо юноша. И всего лишь мой брат, не более. Пусть и ставший так похожим повадками на Неё. Вздохнув, продолжаю:       — Я так думаю. Рядом с останками Дурина я видел тело. Труп человекообразного существа, проглядывающий из сугробов. Тогда мне показалось, что, возможно, он мог быть убит, хотя теперь понимаю, что следов ожесточенной борьбы там не было. Конечно, я не видел его лица, но тут не слишком людно, поэтому вряд ли стоит рассчитывать на счастливое совпадение, предполагающее его спасение. В любом случае, мы можем сходить проверить его.       — Только один? — голубые глаза скользят от одного зрачка к другому, старательно пытаясь в них найти отражение той картины, которая не так давно предстала передо мной.       — Да, само собой. — в голове уйма вопросов. Пляшут, как снежинки на ветру, бешенным вихрем сменяясь одна на другую. И все разные. Но суть одна — ступор.       — Это не он.       — Но, может… — неуверенно возражаю, поражаясь самонадеянности утверждения. Неужели он знал о мертвеце? Но почему не стал ничего предпринимать?       — Я же сказал, это не он. Я уверен. — отрезает Альбедо. Да, точно. Он знал. К тому же подробно. — Не забивай голову чушью, лучше пойдём есть.       С неким сожалением отпустив мои руки, он отходит к столу, начиная сгребать все бумаги в одну стопку:       — Извини за беспорядок.       Медленно захожу следом, держась ближе к противоположному концу «комнатки». Облокотившись о шкаф, наполненный бежевыми рукописями, книгами потрёпанного вида и прочей макулатурой, слежу за его движениями. Молча. В целом стараюсь не подавать признаков жизни. Даже выражающихся в шуршании, вздохах и скучающих ковыляниях по периметру возможной территории.       Но даже так не успеваю понять, откуда повернувшийся ко мне брат выудил комплект одежды, точь-в-точь повторяющий своим содержанием то, что было на нём самом. Обнаружив, что пристальное внимание сосредоточено на нём, Альбедо кидает ношу мне.       — Лови.       Нервно дёрнувшись, практически упускаю кинутое, в последний миг подхватывая одежду. Тихо пробормотав слова благодарности, начинаю натягивать её, заворачивая себя в кокон. Только испепеляющее внимание продолжает держать меня абсолютно голым.       Подбадриваемый этим ощущением, лишь ускоряюсь в попытках замотать множеством слоёв ткани каждый кусочек тела. Ведь так оно и должно работать, верно? Но каждый новый слой лишь контрастом поднимает ещё большее чувство наготы. Не той похотливой и стыдливой, присущей людям, пускающим слюни от желания. А той, что присуща пациентам, проводящим в хлорковых стенах голубоватого свечения недели. Просто приходящие на процедуры, оголяющие себя на какие-то жалкие несколько часов не подходят под это описание. Я вновь чувствовал себя тем, кто жил этим. Проводил существование подопытного кролика в теле человека. Мялся всеми желающими, щупался всеми руками и не открывал рта для просьбы быть аккуратней, чтобы мысли «куда уж хуже» не получили ответ, разжёвывающий простую истину: всегда есть новое дно.       — Пожалуйста, отвернись.       — Да что я там не видел. — иронизирует Альбедо, пожимая плечами, прежде чем развернуться, начиная греметь посудой — откуда он взял посуду? — в процессе приготовления чего-то съедобного.       Окоченевшие руки не слушаются, не справляясь с пуговицами и застежками. На каждую уходит минуты по две, если не больше. Отвратительно. Можно было бы вновь побеспокоить брата, ожидая помощи. Но что-то подсказывает, что станет только хуже. Но, будто в насмешку, не успеваю отказаться от этой идеи, как об стол стучат поставленные тарелки, означающие прекращение отвлекающей деятельности.       — Тебе помочь?       Замотав головой, показательно накидываю поверх рубашки плащ. Благо, возиться осталось лишь с несколькими верхними пуговицами, а значит, это вполне переводимо на моду. Насколько это уместная отговорка для снежных просторов.       — Нет, зачем? Я готов.       Насмешливая улыбка приглашает приняться за трапезу. Отвечаю наивно-доброжелательным движением губ и плавно подсаживаюсь на предложенный стул. Замечаю, что об… Альбедо не повторяет мои движения, продолжая возиться с расстановкой по местам различных вещиц, так мирно лежавших на столешнице. Предупреждая мой порыв, он жестом руки отказывает заранее в доблестном порыве, приказывая оставаться сидеть на месте:       — Приятного аппетита.       — Спасибо.       Буркнув о благодарности, начинаю ковыряться в еде. В целом ничего экзотически-удивительного нет, но запах невероятно прекрасен. Подцепив кусок рыбы, отправляю его в рот. Практически не пережёвывая, проглатываю и тут же жалею об этом. Внезапный рвотный порыв. Закрыв рот рукой, кривлюсь, стараясь себя заставить проглотить буквально вставший ком в горле. Не без усилий, но удаётся это сделать. И тут же удушающий приступ тошноты начинает душить, пробираясь по горлу. Отставив тарелку в сторону, смотрю на Альбедо, ловя его взгляд, чтобы объясниться в отказе от заботливо предоставленного. И натыкаюсь на испепеляющий взгляд, неотрывно блуждающий по мне. Неприязнь. Распространяется изнутри. Вкрадчиво интересуюсь:       — Что ты положил туда?       — Сливочное масло, рыбу, соль, траву-светяшку. Ингредиенты салата нужны? Мне кажется, его содержимое очевидно. Или ты заинтересован процессом готовки?       — Не строй из себя дурака. Я спрашиваю не об этом.       — Там нет ничего, что могло бы вызывать у тебя нынешнюю реакцию в естественном состоянии, если ты об этом. Причина в том, что твоё тело недостаточно восстановлено для принятия пищи. Через какое-то время пройдёт. Может, через день. А может, и через два. Но, думаю, в твоём случае и к вечеру возможно.       Опять. Опять ощущение, будто меня пытаются распять мучеником науки, принесённым в жертву высшими, распорядившимися так жестоко во имя общего блага.       — Зачем ты живёшь здесь? Ты же знал, что именно здесь меня убили. Я молчу о том, что кости Дурина уже вросли в местный пейзаж. Ты поселился на костях брата. — моргнув, поспешно исправляюсь: — Братьев. Так какого чёрта тут происходит?       — Это лишь память. Ради сохранения воспоминаний о вас. Не ищи скрытый смысл там, где его нет.       Расходящийся со словами оскал улыбки демонстрирует мою правоту. Я знать не знаю, что тут происходит. Но ничего безопасного это не сулит. Сверкающая в его руках склянка, полная точно такой же дряни, какой исходилось сердце дракона, не успевает скрыться в недрах лаборатории от моего взгляда. И чёртовы бумаги, полные описаний опытов над Куклой. И существо, идентичное нам, находящееся в зависимости от него, всё же бродит где-то. Задохнувшись догадками, выплевываю:       — Лжец. Ты такой же, как Мать.       — Хотелось бы. Великая Женщина. Отзывался бы поласковее с создавшей тебя, чудище.       Даже не отпирается. Подскочив на месте, разъярённо шиплю в ответ:       — Я. Не. Твой. Подопытный. Кролик.       Состроив практически искренне удивление, (он даже не старался, просто издевается) Альбедо разочарованно прицокивает языком:       –Да неужели?       — Ты забываешься. Я равен тебе. Если бы не тот случай, я был бы на твоём месте. Я бы пользовался Её любовью. Ты лишь моя замена. У меня было бы имя. И это всё.       — Да-да, конечно. — сволочь. Даже не пытается спорить, насмешливо уперев руки в бока, не думает заканчивать издёвки. — Только ты забываешь, что мы разные. Если не веришь… Я дам тебе шанс. Найди близких среди людей. Стань им другом. Раскрой глаза на мои бесчеловечные опыты. Никто не знает о них, не волнуйся. Докажи факт их существования. Я даже подарю тебе имя, Lagunemine. От тебя требуется быть лишь достаточно убедительным.       — Не понимаю я твоих оскорблений, если хочешь унизить — говори прямо, не строй из себя еще большего ангела элегантности, не смеющего и слова ругательства внятно сказать.       — Я не уточнил временные лимиты. — игнорирует возмущение он. — Справься с задачей до уничтожения другого Образца. Я даже тебе помогу, избавившись от него при свидетелях. Но даже если это тебе не поможет, то проигрыш станет очевиден. Станешь достойной заменой не мне, а ему. Время пошло.       Оставив последний ехидный смешок, Альбедо проходит мимо, клацая по каменным сводам ровными шагами. И в следующий момент, когда я разворачиваюсь следом за ним на каблуках, брата уже нет рядом. Выскочив из пещерки, я не могу даже примерно определить, в каком направлении он пошёл. Будто испарился во вновь налетевшей вьюге, перекрывающей небесные просторы завесой снега.       А дальше вы и сами знаете. Не теми глазами, но события вам известны.       Затея с участием в его состязании была изначально провальна: он всегда был Её любимцем. Она видела в нём идеальное создание. Вот только это дитя было способнее, чем Она думала. Он всегда был не просто хорош в обмане, он был великолепен. Умея подстраиваться под каждого, он находил в себе такие черты, какие могли привлечь отдельного представителя людского рода. Он лучше всех копировал человечишек в их наивной искренности. Лучше всех пресмыкался перед Матерью. Настолько умел, что Она даже не заподозрила его косвенным виновником смерти нескольких своих Образцов. А сейчас и я начинаю думать, не была ли моя смерть подстроена. И очень жалею о том, что вновь связался с ним. Правда, ситуация-то всё ещё получается безвыходной. Путей на отход мне не оставили. Лишь остаётся играть по его правилам, пытаясь выбить себе право на существование. Унизительно. Даже не перед Нею на коленях ползать, перед сопляком, созданным наравне со мною.       Но раз пошёл на это, так действовать надо быстро. Кто знает, насколько хорош в игре в прятки тот, по чью душу отправился брат? Конечно, он пообещал покончить с ним на виду. Вероятно, он даже устроит из этого шоу специально для меня, убеждаясь, что я бессилен даже так. Но гарантировать этого я не могу.       И я попробовал, как он и сказал. Я действительно пытался найти общий язык с теми людьми. Действительно старался поговорить с ними. Но постоянно планам что-то мешало. Но, скорее, это был «кто-то», притом известный всем. Возможно, он даже самостоятельно мог причинить вред этим людям, чтобы впоследствии скинуть на меня вину, обводя остальных вокруг пальца. Возможно, причиной был «Третий», но всё ещё твёрдые убеждения людей в моих преступлениях держались крепко. Даже тот случай с обрушившейся лавиной. Вы, наверное, помните тот момент? Прозрачный намёк на то, что это было нарочно подстроенное желание убить, исходившее от кровожадного меня, убедил всех в истинной правоте этого сюжета событий. Вот только тогда я лишь пытался всё же достичь изначальной цели, забравшись как можно выше, чтобы понять, как выбраться из кольца мороза в тот мир, откуда пришли люди. Они явно обитали в более тёплом месте, непривычные к суровому холоду. И это было не так далеко отсюда. Но пока я хотел как лучше, вышло как обычно.       Зацепившись за какой-то камень, я не заметил, как он сдвинулся и покатился вниз, утаскивая за собой всё новые и новые. Я не мог абсолютно ничего поделать с этим, и я не считаю это своей виной. Единственное, что может меня смущать, так это эмоции, испытанные в этот миг. Беспредельный ужас за людей, которые могли пострадать. А потом злорадство, перемешанное с чувством вины. Мне было плохо и горько. Я терпел лишения. И смотря на то, как каменный поток летел вниз, я хотел, чтобы он тоже испытал чувство потери. Чтобы он смог ощутить что-то помимо известного самодовольства, узнал, что такое безысходность, научился понимать, что не вечно сможет так вздорно вести себя. И, на удивление, он прыгнул. Нырнув в пропасть за падающим мальчишкой, оступившимся на краю, он без раздумий кинулся за ним, предварительно успев толкнуть остальных назад, чтобы не отправились за ними же в полёт. А когда я кинулся искать его придавленное камнями тело, он совершенно обыденно засвистел с какого-то пригорка мне, привлекая моё внимание. Ни капли сожаления и чувства беспокойства о тех, кто ещё не так давно мог оказаться кровавым месивом под булыжниками. Не осталось даже тени того выражения, когда он искривился в напускном крике, ловя пепельноволосого мальчишку.       Убедившись же в том, что я поддался уговорам, рассматривая происходящие снизу события, он спрыгнул, сокращая дистанцию, но, всё ещё оставаясь в тени для людей, снующих ниже. Но почему там светится ещё одна золотая макушка? Неужели…       Как зачарованный, я вглядывался в чужие черты, сканируя взглядом любую деталь, способную выдать в нём нескладности. Это было тяжело: расстояние как-никак. Издалека то создание действительно было неотличимо от нас. Но внезапно оно повело куда-то остальных. Да и Альбедо нет на виду. Притаившись, следую за группой. Но отойти они далеко не успели. Замявшись, начали кучковаться, что-то обсуждая. Вновь мелькнувший силуэт брата махает мне рукой, словно приглашая насладиться зрелищем, неистово аплодируя происходящему. А переведя взгляд вниз, я уже мог наблюдать ожесточённую битву. Вычерчивающие поле огненные вихри, скалящиеся глыбы льда, звон мечей и недоуменные крики. Приняв оборонительную позицию, вся компашка собралась рядом, готовясь отражать начинающуюся атаку. За спиной нападающего возникло поле, готовое взорваться ледяными осколками, стремящимися вогнаться в тёплую плоть.       Так в чём было дело. Теперь убийство ложного Альбедо будет героизмом. Вот он, меч, торчащий из спины поражённого двойника. Капающая с лезвия кровь дракона. Опять эта зловонная слизь. Обмякшее тело. Готов поставить голову на отсечение, брат ликует. Не рыдает от счастья лишь потому, что стоит сохранить лицо перед остальными. Не лыбится, выставляя напоказ белоснежные клыки для того, чтобы выглядеть чуть меньше бесчувственным психопатическим мерзавцем.       Сейчас. Надо вернуться сейчас же в его лабораторию, и, спотыкаясь, отрыть бумаги, спрятанные там Альбедо. Ведь не мог же он их забрать с собой, раз изначально оставлял в той лаборатории лишь потому, что был уверен в их неприкосновенности. Выходит, они где-то там. Не стоило забывать о них сначала, рассчитывая на бесполезность клочков бумаги. Иначе он не спрятал бы их после нашей первой встречи, специально для этого вернувшись. Не стоило откладывать на потом из-за нежелания вновь появляться в обиталище. Не стоило позволять себе после первой неудачи оставлять поиски, отсекая шанс на нахождение выхода. Мне необходимо найти что-то, с чем я смогу выскочить прямо так ко всем, не думая уже ни о чем, завывая, взывать к пощаде и возможности высказаться.       А внизу уже кривится человекообразное тело, ломаясь и изгибаясь в принятии исходной формы. Огромный сорняк, пищащий от боли и страха. Загнанный в кольцо огня, мечется в судорогах, ища спасение. Угодливо стелется, только неуклюже заслоняясь от выпадов в его сторону. Зря. Это принимают за продуманные атаки, с ещё большим остервенением бросаясь спасать мир от страшного чудовища.       Разворачиваюсь спиной, стискивая зубы от досады. Следующим в этом кольце окажусь я, если не успею. А взрывающиеся предсмертной болью стоны за спиной свидетельствуют о том, что времени критически мало. Даже нельзя было бы сравнить его количество с объедками, специально оставленными на тарелке из-за чувства брезгливости. Лишь оставленные невнимательностью мелкие крохи, по какой-то случайности закатившиеся в неприметный уголок.       Если вы думаете, что вы невезучи, то, поверьте: это не так. Я заблудился. Заблудился в тот самый момент, когда ни в коем случае нельзя было допустить ошибки. Промотавшись добрых полчаса в тропах, снующих непослушными переплетениями браслетов на станах гор, я слишком поздно добрался до лагеря. Воодушевленно заметив с утёса знакомый пейзаж, уже собираюсь кинуться к нему, чуть не скатываясь вниз, к цели. Но глаза цепляются за внезапный перелив света, будто испаряющиеся кусками текстуры, не так давно бывшие человеком. Светловолосая девушка, прощально машущая кому-то рукой, сопровождаемая перемигиванием ломаных радужных всплесков исчезает, будто только что её и не было на этом месте. Исключительно тёмные вмятины в снегу остаются напоминанием о том, что это не игра взбалмошного сознания. А из глубины убежища чеканит шаг блондин, неотрывно уставившийся в то самое место, где только что случилось необычайное происшествие. Расслабленно медленно он поворачивает голову в мою сторону. Словно не просто знает, что я здесь, а просто уверен в том, что я по-воровски умело тут скрываюсь, подслушивая его уединённые разговоры. Смеряет меня всё тем же знакомым, отвратительно похотливым взглядом, присущим учёным, когда они видят нечто фантастически переворачивающее привычное строение мира. И осклабляется, разве что руки не потирая в приступе восторга. Даже отделявшая нас пологая гора не избавила меня от очередного потока знакомых липких фантомных прикосновений, мнущих каждую мышцу, бугорок, гладь тела, кость. Противными приборами выкачивающие жидкости и проскальзывающие внутрь, подавляя рвотные рефлексы. Меня передёргивает.       Не знаю почему, но именно в этот момент природа зарыдала, роняя тяжёлые хлопья, белоснежным покрывалом ложащимися на и без того белые поля. Никаких стонов ветра, только толстая стена чужих слёз. Перед тем как потерять из виду брата, замечаю, как там, внизу, он ловит спланировавшую ему на ладонь снежинку. И тут же сминает её, вновь выискивая взглядом меня, почему-то любовно облизываясь.       Нет. Не думаю, что пока смогу стать ему достойной заменой. Точно не сейчас. Скорее, ближе к понятию «никогда». Но оно слишком растяжимо, чтобы быть свято уверенным в нём. Хотя свидетельствуют об обратном ноги, несущие меня прочь отсюда, переплетающиеся от усталости и не роняющие меня лишь чудом. Самое неудобное время выдалось, чтобы последствия отсутствия должного питания в эти дни и содержания себя дали знать последствиями. Точно не в момент, когда руки затыкают горло, пряча в нём чуть не предсмертные хрипы жертвы, загнанной охотником, заталкивая их обратно, не пуская их дополнительным ориентиром брату в поисках. Не в момент, пока я зайцем пытаюсь петлять, запутывая дорожку, тянущуюся в сугробах за мной, оттягивая лишние секунды перед тем, как я буду найден. Не сейчас, когда сознание превращается в вакуум, в котором особо громко стучит ритмичное: «Нет. Мне рано умирать. Не хочу, нет. Нет. Нет! НЕТ! НЕТ!»       Ослеплённый, прыгаю в никуда. Понимаю это только тогда, когда шапка снега летит за мной в пропасть, будучи сбитой неосторожным шагом. Группируюсь, надеясь хоть так снизить урон, получаемый от падения. Но это бесполезно. Он придёт по следам. Не важно, будет его путь снежным или кровавым. Я знаю. Он придёт за мной.       Недолгое падение завершается ударом об очередной горный склон, по которому меня протаскивает вниз, царапая и избивая об острый камень.       Кажется, на несколько секунд я даже теряю сознание, иначе почему не могу вспомнить, когда ударился головой так, что осколок зуба приходится отплёвывать вместе с кровью. Тело не просто ломит, оно нещадно потрёпано, в нескольких местах кровоточит и явно не приспособлено к продолжению движения. Подтянув кое-как себя хотя бы для становления на корточки, стараюсь ползти, гусеницей подтягивая одну конечность за другой, ища укрытие где угодно.

***

      Равномерный хруст снега. Не оборачиваясь даже, может любой обитатель Мондштата сказать, кто ещё так уверенно вышагивает по ледяным просторам. Лишь один человек — человек ли? — способен наслаждаться этим покалывающим морозом, находя во владениях зимы свой дом.       Обогнув упрямо ползущего, он становится прямо напротив него, приседая, чтобы сравнять уровни глаз. Хитрые льдинки жестоким блеском поигрывают в перламутрово-голубых радужках.       Протянув руку, он бережно обтирает перчаткой свежую кровь с чужой щеки, цокая от вида глубокого пореза, вновь испускающего тёмную жидкость, прежде чем слизнуть кровь с пальцев. Игриво улыбнувшись, сообщает онемевшему, практически теряющему сознание:       — Я тебя осалил. Я победил. — лишь краткий проблеск радости. Совсем как у ребёнка, получившего желаемую сладость и смакующего миг перед тем, как развернёт её, превращая вожделенное желание в наслаждение иного рода. И верно: почти тут же вернув серьёзное выражение лица, Альбедо поднимается. — Ну что, Lagunemine, пора приступать к работе.