Партия

Над Санкт-Петербургом владычествовала стихия. Снег, в утреннем безветрии мирно и редко сыпавший из светло-серой, непроглядной выси, с каждым часом густел и крупнел. Пополудни разгулялся ветер, который перерос к вечеру во вьюжливую метель. Город потускнел и смазался — его затянуло плотной пеленой, проезжая сквозь которую можно было, будто через кружево, разглядеть то янтарный глаз фонаря, то чью-нибудь крупную вывеску, то неожиданно вынырнувший из мушиной белизны экипаж. Вьюга свирепствовала: гудела меж зданий, завывала на широких проспектах, рвала отвороты тулупа, норовила залепить глаза. «И как только возница что-то видит», — изумлялся про себя молодой доктор, Пётр Петрович Васильев, глядя на покатую спину извозчика, занесённую до самых лопаток налипшим снегом. Сам доктор полулежал в санях, крепко насадив на голову меховую шапку и накрывшись до груди душной и сырой, но спасительно жаркой овчиной. Последний на сегодня вызов заставил его уехать за тридцать вёрст от Петербурга. Вьюга настигла на середине обратного пути. Непогода в поле ощущалась иначе, чем в городе: ветер был сильнее, воздух — куда как холоднее, а вьюжная метель, на ограниченном пространстве улиц вертящаяся странным вальсом, кружила над сжатыми нивами широкими дьявольскими хороводами. Дорогу совершенно замело — не тянись вдоль неё узкий, жиденький лесок, они с возничим безнадёжно сбились бы с пути. А не будь в санях тяжёлой, толстой овчины, Пётр Петрович под конец пути с уверенностью диагностировал б у себя обморожение. «Не пропотеть бы только», — пришло ему в голову. — «И без того опаздываю. Сюртук вместо фрака — это ещё куда ни шло. Галстук у меня нарядный, запонки имеются… Словом, хозяева не обидятся, а гости отнесутся с пониманием. Плохо будет, если я, ко всему прочему, буду мокр, как мышь». Сани вильнули на повороте. Петра Петровича бросило к правой стенке, но стоявшая там медицинская сумка смягчила удар. — Потише, голубчик! — возмутился он. Возница что-то ответил, но ветер унёс его слова вперёд, и доктору достался только извинительный тон. Покаянные речи Петру Петровичу были хорошо знакомы, и обыкновенно он был к ним неуязвим: сегодня пожалеешь пациента, что тот не принял гадких порошков по рецепту, а завтра будешь бороться за его жизнь с Курносой. Извозчик его, однако, тронул: возил он его уже четвёртый час к ряду, но ни разу не заворчал, что барин погнал его на верную погибель, не застенал, что в Петербурге уж заработал б десятикратно больше. А ведь наверняка, как и он, хочет поскорее в тепло дома или, на худой конец, трактира — стянуть опостылевшую шапку, заткнуть за пояс намокшие рукавицы, махнуть водки, заесть горячими щами с краюхой хлеба, степенно выпить мелкими глотками стакан чаю и забыть, наконец, тот треклятый час, когда он согласился везти за тридевять земель страшно спешившего господина, назвавшегося доктором… Пётр Петрович занял прежнее место и посмотрел по сторонам. Он прекрасно знал Петербург: легко ориентировался в любой части города, без труда припоминал, какой поблизости есть мост, пассаж, магазин или ресторан, помнил примечательные дома и ворота… Казалось, он должен был понять, долго ль ещё ехать, но не сумел. Вьюга перекраивала мир по-своему, и он не узнал искажённой непогодой улицы. Оттого небольшой, но пышный особнячок семейства Воскресенских возник перед ним через четверть часа как-то совсем неожиданно. Выскочил, будто из засады, и почти ослепил, щедро облив тёплым жёлтым светом из высоких арчатых окон. — Пётр Петрович! — обрадовалась ему позванная в переднюю хозяйка. — Уж мы вас заждались! — Виноват, Стефания Андреевна, — отрывисто отозвался доктор, всё ещё слегка ошеломлённый поездкой. — Задержался… Объезжал пациентов. Рядом, словно из-под земли, вырос лакей. Пётр передал ему туго набитую снадобьями и инструментами медицинскую сумку. Кто-то — верно, дворецкий, — помог ему со спины избавиться от тулупа и намокшей от снега шапки. Пётр машинально поправил повлажневшие волосы рукой. — Мы уже отобедали, — сообщила Стефания Андреевна. — Я распоряжусь на кухне, чтобы вам собрали всего понемногу и подогрели. — Премного благодарен, — слегка поклонившись, коротко выдохнул доктор. Будучи разгорячённым с дороги, говорить было тяжело. Он прошёл по комнатам, приветственно кивая дамам и пожимая руки мужчинам. Незнакомых лиц не было — как, впрочем, и подлинно близких: бывшие пациенты, шапочные знакомые, завсегдатаи тех же петербургских салонов, которые он посещает, и их жёны… Никого, рядом с кем захотелось бы остаться и поговорить подольше. Пётр Петрович двинулся дальше, желая, по крайней мере, найти хозяина. Достопочтенный супруг Стефании Андреевны нашёлся в библиотеке, коя с лёгкой руки группы картёжников превратилась в игровую. Пётр Петрович скользнул взглядом по увлечённым игрокам и приметил пару знакомцев из Английского клуба. «Пожалуй, можно будет, перекусив, сыграть партию-другую…» — решил он и прошёл мимо — туда, где у круглого стола-витрины стоял Аркадий Павлович и показывал кому-то из гостей свою коллекцию минералов. Гость стоял над витриной, непринуждённо заведя ногу за ногу и поставив её на носок. Волосы его в слегка приглушённом красно-оранжевыми абажурами электрическом свете казались медно-рыжими, но были, очевидно, светлее. И силуэт… В душе Петра Петровича встрепенулось радостное узнавание — гость был очень похож со спины на коллежского советника Арбатова. С Арбатовым их связывала поистине диковинная дружба. Михаил Иванович был лет на десять старше, служил прокурором в судебной палате и взглядов держался весьма строгих и консервативных. И хоть эти его черты сглаживал живой нрав, острый, пытливый ум и некоторая склонность к экстравагантности (не в последнюю очередь сделавшая возможным их знакомство), трудно было найти человека, менее похожего на самого Петра. Казалось, им невозможно было сойтись, ан нет — разговорившись однажды по чистой случайности в Летнем саду, они как-то сразу друг к другу прикипели и с каждой встречей, с каждым разговором и письмом неизменно обнаруживали новую точку соприкосновения или же по-новому раскрывали уже существовавшую: естественные науки, театр, шахматы. Греческая и римская история. Пушкин. Гумбольдт. Бильярд. Шумливая зелень парков, такая освежающе-прохладная в разморённом на солнце июле. А с некоторых пор — и уютная ленца, окутывающая двоих, когда все дела переделаны, ужин докончен, а длящаяся целый вечер беседа вдруг сама собою прерывается и уступает место безмолвному взаимопониманию и уютному потрескиванию поленьев в печи… Надеясь, что не обознался, доктор шагнул вперёд. — Пётр Петрович! — наконец обратив на него внимание, воскликнул хозяин. — Чрезвычайно рад вас видеть! — Смею заверить, что это взаимно, — ответил Пётр, со сладостным волнением отметив, как дёрнулись лопатки блондина под фраком, когда тот услышал его имя и поспешил отпрянуть от витрины. — Простите, что опоздал. — Ничего, мы понимаем: врач над своим временем не властен, — заверил Аркадий Павлович и обратился к гостю: — Мишель, позвольте представить вам… — Не трудитесь, — перебил тот, в самом деле оказавшись Михаилом Ивановичем, — мы с доктором давно знакомы. С этими словами он перевёл взгляд на Петра и подал руку: — Здравствуйте, Пётр Петрович. — Здравствуйте, Михаил Иванович, — Пётр с удовольствием сжал протянутую ладонь. Красивые брови Арбатова встревоженно взлетели. — Какие у вас холодные руки! — Я ехал издалека… Будто нарочно, в тот самый миг, когда Пётр говорил, распар оставил его тело, и то, не вполне ещё обсохнув с дороги, вдруг явственно ощутило дуновение сквозняка. Он невольно передёрнул плечами в ознобе. Это, разумеется, не укрылось ни от Михаила Ивановича, ни от Аркадия Павловича. — Да вы совсем замёрзли, Пётр Петрович! — воскликнул хозяин. — Вам бы согреться… — Камин в бильярдной, — предложил Михаил Иванович. — Можно устроиться у него. — Ах, сударь мой! Невесть сколько у нас не были, а всё-то помните! — восхитился Аркадий Павлович. — Проводите, будьте добры, Петра Петровича, а я пошлю кого-нибудь в людскую за нашей Акулиной. Она умеет варить чудеснейшую душепарку. Тотчас всё как рукой снимет, Пётр Петрович! — Спасибо… — произнёс доктор Васильев, чувствуя себя до неловкого стеснённо: обычно это ему доводилось заботиться о чьём-то самочувствии, а не наоборот. — На здоровье, Пётр Петрович, исключительно на здоровье! — ответил Аркадий Павлович и, крайне довольный своим каламбуром, отправился давать указания прислуге. Пётр Петрович, проводив его взглядом, украдкой вздохнул: мало того, что опоздал, так ещё заставил хозяев беспокоиться. Плечо ощутило деликатное, почти невесомое касание. Обернувшись, он столкнулся глазами с Михаилом Ивановичем. — Идёмте? — спросил тот с непривычным, озабоченным участием. — Идёмте, — эхом отозвался доктор. Михаил Иванович, повернувшись, совершил лёгкое движение плечом, приглашая следовать за ним. Они прошли в узкий коридорчик, за углом которого началась галерея, параллельная гостевым залам. Та тоже была не слишком широкой, но вполне позволяла идти рядом, чем Пётр Петрович тотчас воспользовался и поравнялся со своим провожатым. Арбатов в ответ на его манёвр слегка улыбнулся и, кажется, поуспокоился. — Прекрасный галстук, — обронил он как бы между прочим. — Польщён, что вы оценили, — ответил Пётр. — Я, признаться, несколько вдохновлялся вашим гардеробом. — Даже так, — мурлыкнул Михаил Иванович. — Что ж, теперь мой черёд быть польщённым. Доктор Васильев, улыбнувшись, посмотрел по сторонам: в этой части особняка он никогда не был. Ему бросился в глаза изумительно тонкой работы узор на стенах под самым потолком, картина с Венерой, в перекошенных плечах которой его лекарский взор немедленно заподозрил чахотку костей, затем — перламутровая инкрустация на комоде и витой шнур на гардине… Наконец, взгляд, сделав круг, сравнил мысы его ботинок с украшенными тёмно-бронзовой пряжкой туфлями Михаила Ивановича, с облегчением отметил, что разница не слишком вопиюща, и вернулся к профилю Арбатова. — Не знал, что вы бываете у Воскресенских. — Аркадий Павлович — мой гимназический товарищ. Я наношу иногда визиты… А вы?.. — Михаил Иванович несколько потянул последние слова, добавляя вопросительности не повышением интонации, а едва вибрирующими на согласных бархатистыми нотами. — А мне пришлось недавно оперировать отца Аркадия Павловича, — объяснил доктор. — Оперировать? — удивился Михаил Иванович. — Мне говорили, у Павла Евгеньевича было больное горло. — У Павла Евгеньевича был дифтерийный круп, — объяснил Пётр. — При сей болезни гортань и узлы в горле воспаляются столь сильно, что непременно требуют лечения. К несчастию, Павел Евгеньевич не отличается серьёзным отношением к медицине… — Не миндальничайте, Пётр Петрович, — усмехнулся Арбатов. — Общеизвестно, что старик Воскресенский дремуч, что лес вокруг его имения. Не удивлюсь, ежели он послал за вами, когда стало совсем уж худо. — А вот и не угадали, — вздохнул доктор. — Сперва он послал за священником. На лице Михаила Ивановича отобразилась целая пантомима: оторопь, неверие, изумление, недоумение и, наконец, горькая ирония. — Служа в уголовном департаменте, я встречал множество престранных людей, — заметил он, — но Воскресенский-старший меня, право, обескуражил. Этакая самоубийственная убеждённость!.. Врач в Петре Петровиче снисходительно покачал головой: уж кто бы рассказывал о саморазрушительном небрежении! Михаил Иванович работал с таким пылом и педантизмом, что абсолютно изнемогал себя и оттого регулярно страдал мигренью, бессонницей или кошмарами. А однажды и вовсе слёг в постель в совершеннейшем бессилии и послал за ним с запиской: «Делайте со мной, что хотите, токмо поднимите к понедельничному заседанию». Раз из раза стараясь ему помочь, Пётр перечёл весь университетский курс по нервическим болезням и сделался получателем двух дополнительных медицинских журналов. Однако сейчас Михаил Иванович выглядел вполне здоровым и бодрым, поэтому доктор воздержался от комментариев и продолжил историю: — К счастью, отец Игнатий оказался человеком куда более просвещённым, чем его духовное чадо. Когда его, как последнюю надежду, позвали соборовать умирающего, он велел Павлу Евгеньевичу не искушать Господа и не требовать от Него чуда, прежде не испробовав помощи врача, Им же для таких недугов и поставленного. Послал за мной, исполнил таинство и любезно остался при больном, чтобы тот не вздумал отказаться от моего посещения. Он мог, впрочем, не беспокоиться: к тому времени, как я прибыл в имение, Павлу Евгеньевичу стало не до сопротивления — плёнки совсем закрыли гортань. — Что ж вы, горло резали? — впечатлённо покосился на него Михаил Иванович. — Пришлось, — пожал плечами доктор. — Не открой я дыхательное горло, Павел Евгеньевич не прожил бы и часа. А с серебряною трубкой в гортани он благополучно доехал до больницы и получил необходимое лечение. — Что же он, так и живёт… с трубкой? — помолчав, осторожно спросил Арбатов. — Конечно, нет, — улыбнулся Пётр Петрович. — Трубку вынули, когда опасность для жизни миновала — иначе б он не смог разговаривать. Только шрам остался. Михаил Иванович хмыкнул. — Подумать только, до чего дошло врачебное дело. Человек перестал дышать, а ему трубку в горло, и он снова живёхонький! — То ли ещё будет, Михаил Иванович! — вдохновенно ответил доктор. — Я твёрдо убеждён, что на наш век выпадет множество впечатляющих открытий. — Увидим, — благодушно обронил Арбатов и, остановившись, приглашающе указал на резную дверь: — Прошу. Бильярдная оказалась просторным помещением с видом на внутренний дворик. Облик её напоминал готическую залу: стены и потолок забраны панелями тёмного дерева, окна — обрамлены витражами, придающими им сходства с узкими стрельчатыми оконцами средневековых университетов. У камина хлопотал лакей: орудовал кочергой и подкладывал новые поленья в топку. С одной стороны пламя уже занялось, и его отблески маняще подрагивали на глянцевых боках бильярдных шаров. — Не желаете сыграть, Михаил Иванович? — спросил Пётр Петрович. — Коль скоро я вас увёл от всеобщего веселия. — Так уж и увели, — смешливо прищурился Арбатов, но согласился: — Извольте. — Готово-с, — отрапортовал лакей. — Спасибо, любезный, — отозвался доктор Васильев. Лакей с поклоном удалился. Доктор, сняв с крючка треугольник и прихватив в другую руку пару шаров, уместил их на середине поля. Михаил Иванович принёс ещё несколько. Некоторое время они были заняты выстраиванием пирамиды. Наконец, убрав треугольник и выставив биток, подобрали себе подходящие по росту кии. — Считать разные очки, пожалуй, будет долго, — натирая кончик кия мелом, произнёс Михаил Иванович. — А когда принесут ужин, вам, верно, будет не с руки играть… Как вы смотрите на простую партию до восьми шаров? — Положительно, — отозвался Пётр. — Боюсь только, что восьми шаров мы с вами набрать не успеем. Быть может, сократим игру до пяти? — Пусть будет пять, — кивнул Михаил Иванович и, напоследок пройдясь мелом меж большим и указательным пальцами, протянул ему мелок. — Кто начнёт? — Вы уже изготовились, — увенчивая кий меловой шапочкой, заметил Пётр Петрович. — Вам и начинать. — Будь по-вашему. Пётр отошёл к камину и, чтобы хорошо видеть стол, присел на широкий подлокотник кресла. Спину приятно огладило расходящимся жаром. Он мечтал о чём-то таком в поле, когда дорогу совершенно замело, и они с возницей, сбившись с пути, добрый час пытались вернуться на тракт на ощупь, до боли проглядывая глаза в попытке различить во вьюге жиденькие силуэты сосенок, растущих вдоль обочины. Пётр Петрович положил кий на колени и, накрыв его ладонями, замер, наслаждаясь теплом. Михаил Иванович меж тем склонился над столом. Скользнул рукою вперёд, растопыривая веером пальцы, напряг ладонь, поднимая их домиком и вздёргивая большой. Прицеливаясь, кошачьим, плавным движением отвёл кий назад, а потом точно и резко ударил. Биток с громким стуком разбил пирамиду и, прокатившись сквозь неё, уверенно влетел в лузу. Арбатов, выпрямляясь, изумлённо тряхнул головой. — Поди ж ты! Играю с тех пор, как дорос носом до кия, а с разбоя положил шар впервые. Пётр Петрович, улыбнувшись, отсалютовал рукой. — Бейте снова. Михаил Иванович склонил голову, присматриваясь к шарам. Негромко хмыкнул про себя. Обошёл стол по дуге. Прогнувшись в спине, примерился к избранному битку. Кий лёг сперва прямо, потом, повинуясь изменившей наклон ладони, чуть сместился вбок. Пётр Петрович следил за ним с интересом: ему думалось, что Михаил Иванович выбрал один шар, а тот, как оказалось, метил в другой, ближе к борту. Куда ж он намеревается его отправить? Михаил Иванович ударил, чуть сместив удар от центра битка вправо. Тот по причудливой линии вырвался вперёд и толкнул шар к лузе. Тот, побалансировав мгновение у самого края, провалился вниз. — Красивый удар, — оценил Пётр Петрович. — Красивый, — не стал скромничать Арбатов. — Посмотрим, будет ли таковым третий. Он прицелился к шару на середине. Тот лежал почти у самой лузы; с какой стороны по нему не попади, затолкнёшь — рассчитай только силу, чтобы не выбить его со стола через борт. Михаил Иванович примерялся долго, но всё ж таки ошибся — ударил слишком мягко. Прицельный шар вильнул и, вместо того чтобы упасть точно в лузу, отпружинил от губы и откатил биток. Михаил Иванович цокнул языком. — Штрафной. Забирайте шар, Пётр Петрович. — Разве штрафной? — не согласился доктор. — Биток вернулся на половину поля, на которой был. Стало быть, центральная линия пересечена, и удар был правильным. За что же мне шар? — При правильном ударе биток должен бы был откатиться от губы, — возразил Михаил Иванович, — а он откатился от толчка, совершённого прицельным шаром. Dura lex, sed lex, мой дорогой. Шар по праву ваш. — Хорошо, но следующий удар — ваш, — настоял Пётр. — Я беру прицельный шар. Михаил Иванович, выставив забитые шары на полки, примерился к следующему удару. На мизинце левой руки тускло блеснул перстень-печатка. Кий, хищно поведя носом, уверенно скользнул назад в замахе. Вдруг распахнулась дверь. В сосредоточенной тишине звук был подобен полуденному выстрелу, какой доктор Васильев слышал в Севастополе. У Михаила Ивановича от неожиданности дрогнула рука, и биток, задев целевой шар лишь по касательной, ударился в борт. «Что за напасть?» — сочувственно подумал Пётр Петрович и перевёл взгляд на дверной проём. В бильярдную вплыл поднос с парующим кувшином и посудою, а затем дородная девица с круглым, миловидным лицом. Последним вошёл Аркадий Павлович. — Вот, господа, извольте-с — первостатейная душепарочка! — провозгласил он. — Да у вас, я смотрю, партия в самом разгаре! — Даром времени не теряли, — отозвался Михаил Иванович с горделивой ноткой, каковая обычно сквозила у него в голосе, когда он не хотел выдавать своей досады. Аркадию Павловичу эта особенность, очевидно, была известна. Он повинно буркнул себе под нос: — Кхм! Славно, — и, размашисто шагнув вперёд, махнул рукой: — Акулишка, ставь сюда! На столик. Акулина, случайно встретившись с Петром Петровичем глазами, скромно потупила взор и прошмыгнула дальше. — Хорошо, что вы затеяли игру, — сказал Аркадий Павлович. — Стефания Андреевна переживала, как бы вы не заскучали. — Передайте Стефании Андреевне, что она может не беспокоиться: мы прекрасно проводим время, — заверил Пётр Петрович. Михаил Иванович энергично кивнул, подтверждая его слова, и отложил кий на стол. Акулина почтительно поднесла ему наполненный душепаркой серебряный стаканчик, украшенный под старинную чарку. — Непременно передам, — пообещал Аркадий Павлович и, получив свой стаканчик, сразу сделал большой, блаженный глоток. Негромко крякнул: — Хороша!.. — и тотчас глотнул ещё. Михаил Иванович, напротив, сначала поднёс стаканчик к носу и, не спеша пить, принюхался, будто пытаясь сперва прочесть состав по запаху. Заметив, что Пётр на него смотрит, стрельнул в ответ глазами: что вы, мол, Пётр Петрович? Пётр, пригубив душепарку, безмятежно посмотрел в ответ: «Ничего-с. Смотрю на вас только. Уж больно занимательно подбираетесь к содержимому». По груди разлилось мягкое, вкрадчивое тепло — не хмельное, а лёгкое, медово-ягодное, лишь под конец глотка многообещающе задирающее пряной травяной ноткой. Михаил Иванович тоже сделал глоток. Пётр не сомневался, что с его любовью к токайскому и тардивам, акулинина душепарка и ему пришлась по вкусу. Аркадий Павлович, опустошив залпом свой стаканчик, со стуком поставил его обратно на поднос. — Ещё? — спросила Акулина. — Нет, — чуть качнув головой, ответил тот. — Поди. — И, подняв глаза на гостей, сообщил: — Хорошо с вами, господа, а всё ж мне пора. Стефания Андреевна затеяла игру в вист. Она не простит, ежели я не присоединюсь. — Ad victoriam, — отсалютовав чаркой, пожелал Михаил Иванович. Акулина, услышав слово «ад», торопливо перекрестилась на пороге. — Удачной игры, — улыбнувшись про себя, присоединился к пожеланиям Пётр Петрович. Когда за Аркадием Павловичем закрылась дверь, Михаил Иванович, отставив стаканчик на борт стола, бодро развернулся на каблуках к Петру: — Ну что ж, ваш черёд. Положа руку на сердце, пригревшийся Пётр Петрович с превеликим удовольствием остался бы на месте и смотрел б, попивая душепарку, как играет Михаил Иванович — у него это получалось красиво и чрезвычайно увлекательно. Но это, конечно, было бы нечестно, он ведь сам предложил… Смиренно про себя вздохнув, Пётр Петрович поднялся и окинул взглядом поле, думая, на какой шар нацелиться. Наконец, выбрал тот, что послужил уже Михаилу Ивановичу битком — с белоснежной меловой точкой на костяного цвета эмали. — Прошу, — он передал Арбатову его кий и, склонившись над столом, ударил. И накатом забил в угловую лузу оба шара. — Да вас Фортуна в обе щеки расцеловала! — восхитился Михаил Иванович. Пётр Петрович, улыбнувшись, ударил снова — и, сам того не ожидая, попал вновь. — Кажется, Фортуна меня расцеловала по-русски — троекратно, — пошутил он. — Не иначе, — согласился Михаил Иванович, и в его глазах сверкнули азартные искорки: — Быть может, и победный шар сразу забьёте? — Не буду питать таких амбиций, — прицеливаясь, ответил доктор Васильев. — Вам ли, Михаил Иванович, не знать — античные боги всегда карают излишнюю самоуверенность трагедией. — Что верно, то верно, — согласился Михаил Иванович. Пока доктор отыгрывал свою часть партии, он отошёл к полке намелить заново кий. Пётр, приготовившись, ударил, и не столько увидел глазами, столько почувствовал в отдаче, что удар пришёлся не туда. Шар ударился о борт почти у самой лузы. — Вот видите — везение кончилось, — заметил он, собирая шары. — Зато вы избежали злого рока, — улыбнулся Михаил Иванович и, отложив мел, вернулся к столу. Дверь снова открылась — принесли ужин. Арбатов, бросив мимолётный взгляд на лакея, прицелился. На сей раз его удар был точен и выверен — биток, с громким щелчком ударив целевой шар, отправил его прямиком в лузу. — Придётся вам повторить мой подвиг и забить еще два шара, — пошутил доктор Васильев. — Иначе мой ужин остынет, пока мы будем доигрывать партию. — Да? — Михаил Иванович хмыкнул. — Поделитесь удачей в таком случае? — Как? — уточнил Пётр и, чтобы не давать прислуге поводов для сплетен, спросил по-французски: — Тоже поцеловать вас по-русски? Михаил Иванович, усмехнувшись, склонился над столом. Лакей, не смея встревать в разговор, вышел без доклада. Пётр Петрович, обернувшись на составленные на столик меж кресел яства, заметил накрытую крышкой супницу, обложенную картофелем горку крылышек и вазу с орехами. Арбатов отправил в лузу второй шар. Счёт сравнялся. — А знаете что, — осенённый идеей, сказал доктор, — давайте считать, что в этой партии победила наша с вами дружба. Михаил Иванович заинтересованно на него воззрился, поощряя продолжать. — У нас тут ещё по меньшей мере полкувшина душепарки и добрый фунт вашего любимого миндаля, — добавил Пётр. — А ещё второе кресло. Михаил Иванович приподнял уголки губ: — Уговорили. И вернул кий на подставку.